— ПОМОГИТЕ! УБИВАЮТ! НА ПОМОЩЬ!

Бесполезно. Он меня не слышал — или не хотел слышать, что в данном случае было одно и то же. Паразит, потревоженный моей неудачной попыткой извлечения, накачивал его страхом и яростью с удвоенной силой. Превратил в обезумевшее животное, неспособное на рациональное мышление.

Я поднялся с колен, тяжело дыша, и вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Во рту стоял металлический привкус — то ли от напряжения, то ли прикусил язык, не заметив.

Квартира вокруг меня выглядела ещё более убого, чем раньше: опрокинутый стул, разбитая ваза на полу, рассыпанные бумаги. Следы борьбы.

И только тогда я услышал за спиной тихий голос, от которого у меня похолодело всё внутри.

— Что… здесь происходит?

Голос был женским. Тихим, почти шёпотом. И в нём было столько ужаса, что у меня перехватило дыхание ещё до того, как я обернулся. Я знал этот голос. Узнал бы его из тысячи других, даже во сне, даже в бреду, даже на пороге смерти.

Вероника.

— Ох, двуногий… — голос Фырка упал до трагического шёпота, как у древнегреческого хора перед финальной катастрофой. — Ты попал. Капитально попал. Настолько попал, что я даже не подберу подходящего слова.

Я медленно повернулся, уже зная, что увижу. Уже понимая, как эта картина выглядит со стороны.

Вероника стояла на пороге квартиры, в проёме приоткрытой двери, которую я в спешке не закрыл за собой. На ней было её любимое серое пальто с большими пуговицами. В руках она держала два пакета с продуктами: из одного торчал батон белого хлеба, из другого — горлышко бутылки молока и пучок зелёного лука.

Она ходила в магазин. Покупала еду для себя и для отца, пока я здесь устраивал… это.

Её взгляд скользнул по комнате, фиксируя детали: опрокинутую мебель, разбросанные вещи, меня — взъерошенного, тяжело дышащего, с безумным, наверное, блеском в глазах.

И её отца на полу — связанного, с заломленными за спину руками, продолжающего выкрикивать что-то невнятное о маньяках и убийцах.

Пакеты выскользнули из её ослабевших пальцев. Она даже не попыталась их удержать — просто разжала руки, и они упали на пол с глухим стуком. Бутылка молока покатилась в сторону. Хлеб вывалился из пакета и лёг рядом с ногой отца.

Я смотрел на эту нелепую натюрмортную композицию — хлеб, молоко, связанный старик — и понимал, что никакие слова сейчас не помогут. Что бы я ни сказал, как бы ни объяснял, она видит то, что видит. А видит она своего парня, который напал на её больного отца и связал его, как преступника.

— Дочка! — Сергей Петрович, заметив её, завопил с удвоенной энергией, словно получил второе дыхание. Его голос срывался на хрип, но громкости не терял. — Вероника! Доченька, помоги! Он меня убить хочет! Он сумасшедший! Он мне в голову лез чем-то, колдовал!

Я поднял руки в примирительном жесте, стараясь двигаться медленно, без резкости. Как с диким животным. Или с пациентом в остром психозе, который может в любую секунду наброситься или убежать.

— Ника, — сказал я настолько спокойно, насколько мог в этой ситуации. — Я понимаю, как это выглядит. Понимаю, о чём ты сейчас думаешь. Но дай мне шанс объяснить, прежде чем…

— Что объяснить⁈

Её голос сорвался на визг, и я увидел, как её лицо исказилось — от шока к гневу переход занял меньше секунды. Глаза метались от меня к отцу и обратно, в них плескались ужас и непонимание, и что-то ещё — та самая внушённая ненависть, которую я видел в глазах её отца несколько минут назад.

— Ты связал моего отца! Ты… ты что с ним сделал⁈

— Я пытался ему помочь. Снять то, что…

— Помочь⁈ — она почти смеялась, но это был смех на грани истерики. — Он лежит на полу связанный! Это ты называешь помощью⁈

— Да это выглядит странно, но так надо…

— Развяжи его, — её голос стал твёрже, командным. Голос человека, который принял решение. — Сейчас же развяжи.

— Не могу.

— Развяжи!

— Ника, послушай меня, — я сделал шаг к ней, и она отшатнулась так резко, словно я был заразным. Словно от меня воняло чумой. И это было больно — физически больно, как удар под дых. — У твоего отца ментальный паразит. Магическое воздействие на разум, понимаешь? Кто-то влез ему в голову и заставляет делать вещи, которые он сам бы никогда не сделал. Эта его ненависть ко мне, эти его слова — это не он. Это паразит говорит его устами.

Её лицо исказилось снова, но теперь не от гнева — от чего-то похожего на брезгливость. Так смотрят на бездомных, которые несут бессвязный бред на улице. Так смотрят на пациентов психиатрических клиник.

— И у тебя тоже, — продолжил я, понимая, что каждое моё слово звучит для неё как бред сумасшедшего, но не в силах остановиться. — Тот же паразит, или похожий. Поэтому ты избегала меня последние дни, поэтому не отвечала на звонки, поэтому пряталась здесь, поэтому…

— Ты спятил.

Она сказала это тихо, почти шёпотом. Без крика, без истерики. Просто констатация факта.

— Ты окончательно спятил. Повернулся из-за своей работы и успеха. Правильно все отец говорил.

— Вероника…

— СПЯТИЛ!

Теперь она кричала, и в её крике было столько боли, столько разочарования, что я невольно отступил на шаг.

— Какие паразиты⁈ Какая магия⁈ Ты связал моего больного, немощного отца и несёшь какой-то параноидальный бред! Ты… ты…

Она не договорила. Слёзы хлынули из её глаз, и она закрыла лицо руками, содрогаясь от рыданий.

— Двуногий, — голос Фырка был непривычно серьёзным. — Она не слышит тебя. Паразит блокирует всё, что ты говоришь. Для неё твои слова — белый шум.

Я знал это. Понимал, но всё равно было невыносимо стоять и смотреть, как девушка, которая мне дорога, плачет и называет меня сумасшедшим.

Вероника бросилась на меня.

Не с кулаками. Просто рванулась вперёд, пытаясь оттолкнуть меня с дороги, прорваться к отцу. Её руки упёрлись мне в грудь, она толкала изо всех сил, упираясь ногами в пол, всхлипывая и что-то бессвязно выкрикивая. Но сил у неё было немного — я едва почувствовал давление.

В другой ситуации я бы отступил.

Дал ей пространство, дал время успокоиться. Но сейчас я не мог этого сделать: если она развяжет отца, он убежит, и тогда мне придётся начинать всё сначала. Или, что хуже, он позвонит в полицию сам, и тогда я окажусь в камере, а Вероника — один на один со своим паразитом.

Я перехватил её за запястья — аккуратно, стараясь не причинить боли — и притянул к себе, крепко обхватив руками. Удерживая, но не сжимая. Как удерживают человека в истерике, чтобы он не навредил себе или окружающим.

— Пусти! — она забилась в моих объятиях, как пойманная птица в клетке. — Пусти меня! Ненавижу тебя! Слышишь⁈ Ненавижу!

— Ника, успокойся. Пожалуйста. Дай мне…

— Я тебя ненавижу! Ненавижу!

Эти слова резали, как осколки стекла. Как раскалённые иглы, втыкающиеся под кожу. Я знал — умом, рационально знал — что это говорит не она. Что это паразит накачивает её ненавистью, страхом и отвращением, используя её голосовые связки как инструмент.

Но знание не помогало. Всё равно было не по себе. Так больно, что на секунду я почти ослабил хватку, почти позволил ей вырваться.

— А ну отпусти девушку, парень!

Новый голос ворвался в наш личный ад. Грубый, хриплый, с характерными интонациями человека, который привык решать все проблемы кулаками и считает это вполне достаточным жизненным навыком.

Я обернулся, не выпуская Веронику.

В дверях стоял сосед.

Здоровый мужик лет сорока, может, сорока пяти, с бычьей шеей и покатыми плечами борца или грузчика. Рост — под метр девяносто, вес — килограммов сто двадцать, если не больше.

На нём была майка-алкоголичка, некогда белая, а теперь серая от многочисленных стирок, обтягивающая внушительное пивное брюхо. Вытянутые на коленях треники, стоптанные тапочки на босу ногу.

Лицо — красное, мясистое, со сломанным когда-то носом и маленькими глазками, утонувшими в складках жира.

Классический типаж. Местный альфа-самец, хозяин подъезда, который точно знает, как надо поступать в любой ситуации, и не терпит возражений.