— Опять? — он скривился. — Меня уже осматривали сегодня. И вчера. И позавчера. Сколько можно?

— Ещё раз. Так надо по протоколу.

Он вздохнул, но не стал спорить. Откинулся на подушки, позволяя мне приблизиться.

Я сделал вид, что слушаю его легкие через стетоскоп, проверяю зрачки, а сам активировал Сонар.

Волна диагностической энергии прошла сквозь его тело, считывая информацию о каждом органе, каждой ткани, каждой клетке.

И то, что я увидел…

— Фырк, — позвал я мысленно. — Ты здесь?

— Тут, двуногий, — фамильяр материализовался на спинке кровати, невидимый для всех, кроме меня. — Чего надо?

— Загляни внутрь. Скажи, что видишь.

Фырк прыгнул на грудь Орлова и… нырнул. Просочился сквозь кожу, как призрак сквозь стену. Исчез внутри тела.

Несколько секунд тишины.

Потом его голос в моей голове — удивлённый, растерянный:

— Двуногий, это бред.

— Что?

— Органы как новые. Печень — чистая, ни следа цирроза. Почки — работают идеально. Сердце — бьётся ровно, без перебоев.

— Это же хорошо… было б…

— Нет, это не хорошо! Это невозможно! Я сам видел, что там было три дня назад. Выжженная пустыня. Некроз. Разрушение. А теперь… — он замолчал. — Двуногий, или я чего-то не вижу, или это не исцеление.

— Такого не бывает. Есть варианты что это тогда?

Пауза. Долгая, тревожная.

— Маскировка, — сказал Фырк наконец. — Возможно, это маскировка. Кто-то или что-то скрывает истинное состояние. Создаёт иллюзию здоровья.

Я похолодел.

— Зачем?

— Не знаю. Но мне это не нравится. Очень не нравится.

Я убрал руку с груди Орлова и отступил на шаг. Он смотрел на меня с нетерпением.

— Ну что, господин лекарь? Всё в порядке? Можно домой?

— Пока нет.

— Как это — нет⁈ — он нахмурился. — Я же здоров! Вы сами видите!

— Я вижу, что вы выглядите здоровым. Но мне нужно убедиться, что это не… — я поискал слова. — Не временное улучшение. Бывают случаи, когда болезнь отступает ненадолго, а потом возвращается с удвоенной силой.

— Ерунда! Я себя прекрасно чувствую!

— Сергей Петрович, — я посмотрел ему в глаза. — Я ваш лекарь. Вы мне доверились когда-то. Ваша дочь доверяла мне, когда вы были при смерти. Доверьтесь и сейчас. Пока я не разберусь, что происходит — вы останетесь здесь. Под наблюдением.

Он открыл рот, чтобы возразить, но Вероника положила руку ему на плечо.

— Папа, пожалуйста. Илья знает, что делает.

Орлов посмотрел на дочь, потом на меня. Вздохнул.

— Ладно. Но только до завтра! Если завтра вы не найдёте ничего страшного — я ухожу. С вашего разрешения или без него.

— Договорились.

Я вышел из палаты, Вероника следом. Закрыл за собой дверь и только тогда позволил себе выдохнуть.

— Что ты видел? — спросила она шёпотом. — Что-то плохое?

— Не знаю, — честный ответ, хотя и не утешительный. — Но мне это не нравится. Слишком быстро, слишком хорошо. Так не бывает.

— Что теперь?

— Теперь мне нужно поговорить кое с кем. Человеком, который понимает в… необычных вещах.

Вероника кивнула. Она не стала спрашивать, с кем именно. Доверяла мне.

Это доверие жгло, как раскалённое железо.

— Присмотри за ним, — сказал я. — Если что-то изменится… любая мелочь… немедленно зови меня.

— Хорошо.

Я повернулся и пошёл по коридору.

Бомба замедленного действия. Вот что это такое. Орлов выглядит здоровым, но внутри… внутри что-то скрывается. Что-то, чего я не понимаю.

Нужны ответы. Нужен Снегирёв — или его записи. Нужны менталисты. Нужно время, которого нет.

Три дня на проблему с Семёном.

И неизвестно сколько — на проблему с Орловым.

Жизнь определённо решила проверить меня на прочность.

Но сначала…

Я достал телефон и набрал номер Шпака.

Гудки. Длинные, монотонные.

Никто не ответил.

Попробовал Серебряного.

Тот же результат. Гудки уходили в пустоту.

— Долбаные маги, — пробормотал я, убирая телефон. — Вечно пропадают чёрт знает где.

— Менталисты — скользкая публика, — согласился Фырк. — Сегодня он твой друг, завтра — роется в твоих мозгах.

— Мне нужна их помощь. По поводу отца Вероники.

— Они справятся, двуногий. Если ты их найдешь.

— Знаю. Но другого выхода не вижу. Будем звонить

Фырк хмыкнул, но промолчал.

Я почти дошёл до старого корпуса, когда на меня налетел Семён.

Выскочил из-за угла, как чёрт из табакерки, и врезался мне в грудь. Его руки вцепились в мой халат, глаза были безумными, лицо — белым как мел.

— Илья!!!

— Семён⁈ Что…

— Это правда⁈ — его голос срывался, прыгал от шёпота к крику. — Про Настасью Андреевну⁈ Она правда бездомная⁈ У неё нет страховки⁈

— Семён, успокойся…

— Я преступник⁈ Меня посадят⁈ Я подставил вас⁈ Подставил Анну Витальевну⁈ Ахметова…

Он трясся, как осиновый лист на ветру. Руки дрожали так сильно, что он едва держался за мой халат. На лбу выступил пот, губы побелели.

Паническая атака. Классическая, как по учебнику.

— Семён! — я схватил его за плечи, крепко, почти больно. — Стоп! Заткнись и дыши!

Он попытался что-то сказать, но я не дал.

— Дыши, я сказал! Вдох — на четыре счёта. Выдох — на четыре счёта. Давай!

Он послушался. Скорее от шока, чем от понимания. Глубокий вдох, дрожащий выдох. Ещё раз. И ещё.

Через минуту тряска немного утихла. Глаза всё ещё были безумными, но хотя бы сфокусировались.

— Кто тебе сказал? — спросил я.

— Грач, — его голос был сиплым, надломленным. — Он… он встретил меня у реанимации. Сказал, что я преступник. Что из-за меня уволят Анну Витальевну. Что закроют Центр. Что вы… что вы все пострадаете из-за меня.

Сука.

Грач, паскудная мразь. Он не стал ждать и стал играть по правилам. Пошёл прямо к Семёну и вылил на него ведро помоев, зная, что парень не справится.

— Что ещё он сказал?

— Что я должен уволиться. Добровольно. Написать заявление, признать вину… — Семён сглотнул. — Он сказал, что тогда он не будет подавать рапорт. Что всё останется между нами.

Шантаж. Чистой воды.

— И ты поверил?

— Я… я не знаю… — он снова начал трястись. — Илья, я всё испортил! Я думал, что спасаю её, а на самом деле… на самом деле…

— На самом деле ты спас ей жизнь.

— Но закон…

— К чёрту закон! — я встряхнул его за плечи. — Слушай меня, Семён. Ты сделал то, что должен был сделать. Ты увидел умирающего человека и взял скальпель. Это не преступление — это призвание. Это то, ради чего мы становимся лекарями.

— Но Грач…

— Грач — змея, которая хочет тебя укусить. Но змею можно обезвредить. Можно раздавить ей голову и выдернуть ядовитые зубы, — я посмотрел ему в глаза. — Никто не уволится. Никто не сядет в тюрьму. Я не позволю.

— Как? — в его голосе была такая надежда, такое отчаяние. — Как ты это сделаешь?

— Верь мне. Веришь? И я это сделаю.

Он смотрел на меня — молодой, испуганный, раздавленный. Парень, который несколько дней назад был на вершине мира, а сейчас оказался в самом низу.

Грач знал, куда бить и как его сломать.

Но он не знал одного.

Я не ломаюсь!

— Успокойся, Семён, — сказал я, отпуская его плечи. — Никто не уволится. Пошли за мной.

— Куда?

Я сжал кулаки.

— Надо преподать урок этому любителю яблок. Он заигрался.

Денис Грач перечитывал черновик рапорта уже в третий раз.

Не потому что сомневался в формулировках — они были безупречны. Каждое слово выверено, каждая запятая выстрадана, каждый пункт подкреплён ссылкой на соответствующий параграф Устава Гильдии Целителей. Нет, он перечитывал потому, что ему нравилось, как это звучит. Как отдаётся эхом в голове. Как стук молотка судьи, выносящего приговор.

«…грубое нарушение статьи 47.3 Устава Гильдии Целителей Российской Империи о порядке оказания экстренной хирургической помощи… проведение оперативного вмешательства лицом, не имеющим соответствующей квалификации и допуска… отсутствие документально подтверждённого согласия пациента или его законного представителя… превышение должностных полномочий…»