— Она бы умерла!

— Скорее всего. Но протокол предусматривает другой порядок действий. Стабилизировать, вызвать бригаду, оформить экстренную квоту, если она есть. А если нет, взять согласие на операцию. Гарантии, что после поступит оплата…. — Кобрук развела руками. — Да, это заняло бы время. Да, риск был бы выше. Но формально — это правильный путь.

Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как в груди закипает бессильная ярость.

— То есть, по закону, Семён должен был дать ей умереть…

— По закону — он должен был следовать протоколу. А он этого не сделал. — Кобрук потёрла виски. — Не подумай, я на его стороне. Я бы на его месте сделала то же самое. Но Грач… Грач нашёл лазейку. И он её использует.

— Какие риски?

— Если он подаст рапорт в Гильдию, начнётся ад, — она загибала пальцы. — Первое: пациентку заставят платить. Суд, приставы, арест имущества — если оно есть. Второе: Семёна лишат лицензии и отдадут под суд за самоуправство. Третье: меня снимут с должности за халатность и ненадлежащий контроль. Четвёртое: больницу реорганизуют — потому что в нём работают такие безответственные лекари.

Красиво. Одним ударом — по всем.

— Есть выход?

— Единственный. — Кобрук посмотрела мне в глаза. — Если пациентка заплатит добровольно. Тогда это будет не нецелевое расходование, а просто… задержка оплаты. Административное нарушение, максимум — выговор.

— Но у неё нет денег.

— Именно.

Тупик. Чёртов, непробиваемый тупик.

— Сколько у нас времени?

Кобрук помолчала.

— Я могу придержать бумаги. Сказать, что мы улаживаем вопрос внутри больницы. Три дня, Илья. Три дня я смогу держать оборону. Потом — я бессильна.

Три дня. Семьдесят два часа. Чтобы решить вопрос, у которого может быть единственный ответ. Но мне нужно было потянуть время.

Другого выхода нет.

— Спасибо, Анна Витальевна, — я встал. — Я что-нибудь придумаю.

— Что?

— Пока не знаю. Но придумаю.

Я направился к двери.

— Илья.

Я обернулся.

Кобрук смотрела на меня с выражением, которое я не мог прочитать.

— Будь осторожен с Грачом. Он опаснее, чем кажется. И он тебя ненавидит.

— Я заметил.

— Нет, ты не понимаешь. — Она покачала головой. — Он ненавидит тебя не за то, что ты сделал. Он ненавидит тебя за то, кто ты есть. За то, что ты — всё, чем он хотел быть и не смог стать. Такая ненависть… она не прощает.

Я кивнул и вышел из кабинета.

В коридоре было пусто и тихо. Только гудение ламп да отдалённые голоса из приёмного покоя.

Три дня.

Часы начали отсчёт.

Коридор тянулся передо мной — бесконечный, белый, пахнущий антисептиком.

Я шёл, не замечая ничего вокруг. Медсёстры, пациенты, каталки — всё сливалось в один размытый фон. В голове крутились мысли, складываясь в картину, которая мне совершенно не нравилась.

Грач.

Денис Александрович Грач человек с яблоком и ухмылкой.

Что ему нужно?

Деньги? Нет, бред. Если бы дело было в деньгах, Кобрук давно бы нашла способ решить проблему.

Протоколы? Ещё больший бред. Грач плевал на протоколы с высокой колокольни. Я видел, как он вёл себя в кабинете Кобрук — как хозяин, как барин, как человек, для которого правила существуют только для других. И это при том, что он к этой больнице никакого отношения не имеет.

Но Кобрук не могла его прогнать. Во-первых, она чувствует вину за то, что не смогла помирить их с Шаповаловым тогда, а во-вторых, действия Семена этой действительно нарушение закона Гильдии. Внутри больницы, она может решать это как хочет, когда все свои. Но Грач… Грач — это другое дело. Он сторонний человек, который найдя подобное нарушение, не остановится со своими жалобами. А заявить о нарушение закона может каждый.

Но у этого человека нет ничего общего со справедливостью. Он не правду ищет — он ищет жертву.

Тогда что?

Я остановился у окна, глядя на больничный двор. Санитары курили у чёрного входа, скорая помощь выезжала за ворота, где-то вдалеке сигналила машина.

Обычный день. Обычная жизнь. И посреди этого — человек, который хочет уничтожить всё, что я строю.

Зачем?

Ответ пришёл внезапно, как вспышка молнии.

Это личная война.

Не против Семёна — Семён просто инструмент. Не против Кобрук — она побочная жертва. Против меня.

Грач бьёт по моему слабому звену. По человеку, которого я привёл в команду, которого учил, которому доверял. Он показывает мне — смотри, ты не можешь защитить своих людей.

Самоутверждение.

Это личная война. Он пытается доказать всем, что он лучше меня. Хотя, не понимает, что в первую очередь доказывает это себе. Я лучше него — это факт.

И он не может это простить.

— Двуногий, — голос Фырка прервал мои мысли. Фамильяр сидел на подоконнике, болтая лапками. — Ты чего застыл? Лицо у тебя такое, будто лимон съел.

— Думаю.

— О чём?

— О том, как один обиженный мальчик может разрушить жизни хороших людей.

Фырк хмыкнул.

— Это ты про яблочника?

— Про него.

— И что надумал?

Я отвернулся от окна и продолжил путь по коридору.

— Надумал, что нужно найти способ его остановить. Но сначала — решить проблему с страховкой.

— Деньги для бездомной бабки? — Фырк спрыгнул с подоконника и полетел рядом, облетая тележки на своем пути. — Удачи, двуногий.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда пожалуйста.

Мы прошли мимо приёмного покоя, свернули к лестнице прежде чем на повороте к лестнице меня перехватила Вероника.

Она шла навстречу — быстрым, нервным шагом, глядя себе под ноги. Её лицо было бледным, в глазах застыла тревога. Ни следа от той радости, которую я видел несколько дней назад, когда отец пришёл в себя после коллапса.

— Вероника?

Она вздрогнула, подняла глаза.

— Илья… — её голос был сдавленным. — Я как раз к тебе. То есть… я к папе шла, но…

— Что случилось?

Она остановилась, обхватив себя руками, как будто ей было холодно. Хотя в коридоре было тепло, даже жарко.

— С ним что-то не так.

— С кем? С Сергеем Петровичем?

— Да. — Она сглотнула. — Он… он слишком быстро поправляется.

Я нахмурился.

— Вроде тебя это радовало.

— Это… это ненормально, — Вероника посмотрела мне в глаза, и я увидел в них страх. — Печень, почки, сердце… Три дня назад он был при смерти. Чёрная воронка, как ты говорил. Выжженные органы. А сегодня… сегодня его анализы почти в норме. Почти!

— Регенерация после лечения…

— Нет! — она мотнула головой. — Так не бывает, Илья. Я лекарь, я знаю, как работает восстановление. Печень регенерирует за месяцы, не за дни. Почечные канальцы не восстанавливаются вообще. А у него… — она запнулась. — У него как будто ничего не было. Как будто он никогда не болел.

Я замер.

— Вот как…

— Да. Я сама смотрела его результаты. Трижды проверяла. Думала, ошибка лаборатории. Но нет. Всё сходится.

Хорошо, что она начала сама это видеть. Первичная пелена радости спала и мне не придется её пугать раньше времени. Теперь, когда она сама пришла к тем же выводам…

— Пойдём, — сказал я. — Посмотрим вместе.

Палата Сергея Петровича Орлова была залита солнечным светом.

Он сидел в кровати, опираясь на подушки, и выглядел… хорошо. Слишком хорошо. Румянец на щеках, блеск в глазах, бодрая улыбка. Ни следа от того умирающего старика, которого я видел несколько дней назад.

— А, господин лекарь! — он приветственно взмахнул рукой. — И Вероничка! Заходите, заходите. Я как раз думал, когда вы появитесь.

— Как вы себя чувствуете, Сергей Петрович?

— Прекрасно! — он хлопнул ладонями по одеялу. — Как заново родился! Силы хоть отбавляй, аппетит волчий, спал как младенец. Скажите, господин лекарь, когда меня выпишут? Надоело лежать в этих стенах. Дела ждут, дом ждёт, дочка ждет. Хочу погулять с ней, как было когда она была маленькой.

Я переглянулся с Вероникой. Она молча покачала головой.

— Сергей Петрович, позвольте мне вас осмотреть.