— Он сканирует её, — прокомментировал Фырк. — Ищет паразита. О, нашёл. Вижу, как его Искра касается этой фиолетовой дряни. Осторожно, как хирург щупает опухоль. Надо признать, он знает своё дело. При всей его мерзости — специалист высокого класса.

На лице Шпака на секунду появилось выражение удивления. Потом оно сменилось сосредоточенностью. Процедура длилась не больше минуты.

Шпак убрал руки и отступил от кровати.

— Всё ясно, — сказал он, и в его голосе прозвучало нечто похожее на профессиональное удовлетворение. — Пойдёмте в кабинет, обсудим детали.

Кабинет Кобрук показался мне тесным, несмотря на его немалые размеры. Или, может быть, это присутствие Шпака делало воздух таким душным и спёртым.

Он расположился в кресле для посетителей с видом человека, который снисходит до беседы с людьми ниже его уровня. Закинул ногу на ногу, сложил руки на животе.

Я остался стоять. Садиться рядом с ним не хотелось. Хотелось сохранить хотя бы иллюзию контроля над ситуацией.

— Итак, — начал Шпак, когда Кобрук закрыла дверь кабинета. — Вы были правы, вызывая меня. Случай действительно серьёзный, не рядовая бытовая порча и не любительский приворот, которые я обычно снимаю за полчаса. То, что сидит в голове вашей… — он поморщился, подбирая слово, — пациентки — это грубая, но очень глубоко вросшая конструкция. Ментальный паразит типа «Кукловод». Одна из самых опасных разновидностей.

— Объясните подробнее, — попросил я. — Что именно он делает? Как работает?

Шпак посмотрел на меня с выражением лёгкого удивления, словно не ожидал вопросов от «мясника».

— Если коротко, — он пожал плечами, — «Кукловод» — это паразитическая ментальная структура, которая постепенно захватывает контроль над сознанием носителя. Сначала она просто влияет на эмоции, мысли, решения. Заставляет человека видеть врагов там, где их нет. Испытывать ненависть к тем, кого он любит. Принимать решения, которые выгодны тому, кто паразита установил. На поздних стадиях — полностью подчиняет носителя, превращает его в марионетку, в послушную куклу без собственной воли.

— И на какой стадии Вероника?

— Судя по степени врастания корней, он там уже не меньше недели. Может быть, дней десять. Это ещё не поздняя стадия, но уже и не начальная. Ещё неделя или две — и личность пациентки будет полностью подавлена. Останется только оболочка, которая ходит, говорит и выполняет команды хозяина.

Я почувствовал, как холодок пробежал по позвоночнику. Неделя или две. Это было так мало. Так катастрофически мало времени.

— Вы можете его удалить?

Шпак посмотрел на меня с выражением лёгкого раздражения, словно я сказал что-то очевидное.

— Разумеется, могу. Это моя работа. Я двадцать лет занимаюсь удалением подобных… конструкций. Этот случай сложнее среднего, но вполне в пределах моих возможностей. Потребуется часа два, может быть, три. Процедура кропотливая, нужно аккуратно отделить корни паразита от здоровых нейронных связей, не повредив при этом сознание носителя. Но это выполнимо.

Я почувствовал, как внутри разливается облегчение. Он может. Он это сделает. Вероника будет спасена.

— Отлично, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал деловито. — Объясните мне методику. Я хочу присутствовать при процедуре и, если возможно, ассистировать. Я хотел бы научиться проводить такие операции самостоятельно.

Шпак замер. Его бегающие глазки остановились и уставились на меня с выражением искреннего недоумения.

— Что, простите?

— Я хочу научиться удалять ментальных паразитов, — повторил я. — Наблюдать за процедурой, понять принцип, возможно, ассистировать.

Несколько секунд Шпак молчал. Потом на его тонких губах появилась улыбка. Неприятная, презрительная улыбка человека, который только что услышал нечто невероятно глупое.

— Вы? — он повернулся к Кобрук. — Анна Витальевна, я надеюсь, это шутка?

Кобрук открыла рот, чтобы ответить, но Шпак уже снова смотрел на меня.

— Молодой человек, — его голос был ледяным и ядовитым, — это абсолютно недопустимо. Вы, если я не ошибаюсь, целитель? Хирург?

— Да.

— Мясник, если называть вещи своими именами, — он поморщился. Это определение стало даже для меня неожиданным. — Вы режете плоть, сшиваете сосуды, ковыряетесь во внутренностях. Грубая, физическая работа. А то, что делаю я, это тонкая, ювелирная операция с нейронными связями и астральной материей. Пытаться провести такую операцию человеку с вашей подготовкой… — он издал звук, похожий на смешок, — это всё равно что доверить мяснику вырезать опухоль мозга скальпелем для разделки туш. Вы не просто не поможете, вы убьёте пациентку. Разрушите её разум окончательно и бесповоротно.

Ага, а Серебряный говорил, что это как занозу вытащить. Возможно, не осознавал масштаб проблемы? Либо же этот Шпак набивает себе цену.

— Я готов учиться, — сказал я, стараясь сохранять спокойствие. — Я понимаю, что это другая дисциплина, но…

— Учиться? — Шпак снова издал этот неприятный смешок. — Молодой человек, я потратил двадцать лет на освоение ментальных техник. Двадцать лет ежедневных практик, медитаций, тренировок под руководством лучших магистров Империи. И вы думаете, что сможете «научиться» этому, понаблюдав за одной процедурой? Какое детское, наивное высокомерие.

Он поднялся с кресла и одёрнул полы своего нелепого бордового пиджака.

— Я не буду объяснять методику дилетанту. Я тем более не позволю ему прикасаться к моему пациенту во время процедуры. Либо эту работу делаю я, один, без посторонних в операционной. Либо никто.

Он посмотрел на меня в упор, и в его бегающих глазках появилось что-то похожее на вызов.

— Решайте. Вы доверяете мне эту женщину или нет? Третьего варианта нет.

Несколько секунд в кабинете Кобрук стояла полная тишина. Я смотрел на Шпака, Шпак смотрел на меня, а Кобрук переводила взгляд с одного на другого, явно не понимая, чем закончится это противостояние.

Спорить было бесполезно.

Я видел это в его глазах, в его позе, в каждой линии его тощего тела. Он не собирался уступать, не собирался идти на компромисс, не собирался объяснять мне свои методы. Для него я был никем, пустым местом, мясником, который посмел претендовать на понимание высокого искусства ментальной хирургии.

Но я тоже не собирался отступать. Не когда на кону была Вероника.

Значит, нужно было менять тактику.

— Хорошо, — сказал я, и мой голос прозвучал на удивление спокойно. — Допустим, я принимаю ваши условия. Вы проводите операцию один, без моего вмешательства. Но у меня есть встречное предложение.

Шпак приподнял бровь. В его бегающих глазках мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Слушаю.

— Я присутствую в помещении во время процедуры. Не как ассистент, не как ученик. Как лечащий лекарь пациентки и официальное ответственное лицо от больницы. Я не буду вмешиваться в вашу работу, не буду задавать вопросов, не буду отвлекать. Просто буду находиться рядом и контролировать её физическое состояние. Пульс, давление, дыхание. Это моя ответственность, и я не могу её делегировать.

Шпак нахмурился. Его тонкие губы сжались ещё сильнее, превратившись в почти невидимую линию.

— Я уже сказал, что любое постороннее присутствие создаёт помехи. Это не пустые слова, молодой человек. Ментальная работа требует абсолютной концентрации, и даже пассивный наблюдатель может…

— Я не буду пассивным наблюдателем, — перебил я его. — Я буду работать. Следить за жизненными показателями, поддерживать стабильность организма, при необходимости вводить препараты. Это отдельная задача, которая никак не пересекается с вашей.

Я говорил уверенно, но внутри лихорадочно просчитывал варианты.

Мне нужно было попасть в ту комнату. Не ради обучения или любопытства. Ради контроля. Мой Сонар позволял мне видеть то, что скрыто от обычного взгляда. Если Шпак попытается сделать что-то не то, если он навредит Веронике, если его «лечение» окажется чем-то иным, я увижу это.