Хорошо. План работал.

Минуты тянулись медленно. Температура тела Бореньки ползла вниз: тридцать семь, тридцать шесть с половиной, тридцать шесть. Я неотрывно следил за ЭКГ, ожидая появления экстрасистол. Это была критическая зона. При охлаждении ниже тридцати шести градусов риск аритмии резко возрастал.

Тридцать пять и восемь.

Тридцать пять и пять.

Тридцать пять.

Ни одной экстрасистолы. Ритм оставался идеально ровным, как метроном.

— Работает, — прошептала Наталья, которая явно ожидала худшего. — Господи, работает.

Я не ответил. Ещё рано было праздновать. Мы только прошли первую опасную зону, а впереди была вторая. Целевая температура тридцать три градуса. Самый рискованный участок.

Посмотрел на Семёна. Поддержание постоянного потока Искры в течение длительного времени было изматывающим, как марафонский бег или многочасовая операция. Но он выглядел молодцом.

— Семён, — позвал я негромко. — Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — ответил он, не открывая глаз. — Справляюсь. Не отвлекай меня, Илья. Я держу.

Упрямый мальчишка. Это было и хорошо, и плохо одновременно.

Именно в этот момент у меня зазвонил телефон.

Я глянул на экран. Кобрук.

— Да?

Её голос был быстрым, почти шёпотом.

— Илья, он здесь. Шпак. В моём кабинете. Он бухтит, что я его выдернула из частной практики. Говорит, что у него «всего полчаса», и если его время тратят попусту, он уйдёт и больше никогда сюда не вернётся. Врет, конечно. Цену себе набивает. Но если тебе нужна его консультация, иди сюда. Немедленно. Менталисты народ капризный.

— Понял, — я отключил телефон и несколько секунд стоял неподвижно, глядя на мониторы.

Температура тридцать четыре и семь. Ещё два градуса до цели. Самый опасный этап, когда любая нестабильность могла спровоцировать каскад осложнений.

Но Шпак. Единственный шанс для Вероники. Единственный менталист в городе, который мог помочь.

— Чёрт возьми, двуногий, — прокомментировал Фырк. — Вот это называется быть между молотом и наковальней.

Я посмотрел на Семёна. Он стоял с закрытыми глазами, полностью погружённый в процесс. На его лбу блестели капельки пота, лицо было бледным от концентрации. Но его руки на груди Бореньки не дрожали.

Если я сейчас уйду, он останется один. С ответственностью за жизнь человека на своих плечах. С необходимостью принимать решения в критических ситуациях. С риском, что что-то пойдёт не так, и он не справится.

Но если я не пойду к Шпаку, Вероника останется с паразитом. Ещё день, ещё неделя — и личность, которую я знал и любил, может исчезнуть навсегда, растворившись в чужой, враждебной воле.

Внутренний монолог метался в моей голове, как птица в клетке.

Нельзя уходить. Самый опасный этап — снижение до целевой температуры. Именно сейчас риск аритмии максимален. Если что-то пойдёт не так, если Семён не справится, если понадобится дефибрилляция или срочная реанимация — меня не будет рядом. И Боренька умрёт.

Но и упустить Шпака нельзя. Это единственный шанс для Вероники. Единственный специалист, единственная надежда. Если он уйдёт сейчас, обиженный на потраченное время, я не знаю, когда смогу найти другого менталиста. Если вообще смогу.

— Семён.

Он открыл глаза. В них не было испуга, только вопрос.

— Что-то случилось, Илья?

— Шпак приехал. Менталист. Тот, который может помочь Веронике. Он ждёт у Кобрук, и у него мало времени. Если я сейчас не пойду…

Я не договорил. Не нужно было.

Семён смотрел на меня несколько секунд. Я видел, как он оценивает ситуацию, взвешивает риски, принимает решение. И потом он сказал, твёрдо и уверенно:

— Иди, — сказал он. Твёрдо, уверенно, без колебаний.

— Семён…

— Я справляюсь, — он говорил спокойно, без бравады, просто констатируя факт. — Я чувствую ритм, я его держу. Он стабилен, Илья. Я это чувствую своей Искрой, каждым её потоком. Я не подведу. Иди к Веронике. Она важнее.

Я смотрел на него и видел не испуганного «хомяка», которого встретил несколько месяцев назад, а повзрослевшего коллегу. Врача, который принял на себя ответственность и готов был её нести.

Он сильно изменился. Это факт.

— Хорошо, — сказал я. — Держи температуру в коридоре тридцать три — тридцать четыре градуса. Ниже не опускай. При малейших признаках аритмии, при любых экстрасистолах, при любых изменениях ритма, немедленно зови реаниматолога и меня. Ты главный здесь. Понял?

Семён кивнул. Его лицо было бледным, но решительным.

— Наталья Степановна, — я повернулся к медсестре, — вы слышали. Помогайте ему. Следите за мониторами. Если что-то пойдёт не так…

— Разберёмся, — кивнула она. — Не впервой. Идите, Илья Григорьевич. Мы справимся.

Я ещё раз посмотрел на Семёна. Он стоял прямо, бледный, но решительный. Его руки по-прежнему лежали на груди Бореньки, и золотистое сияние Искры мягко пульсировало вокруг них.

Я развернулся и быстрым шагом вышел из палаты.

Психиатрическое отделение встретило меня тишиной и запахом успокоительных препаратов.

Бессонов ждал у входа в отделение. Его лицо было бледным, а глаза — настороженными.

— Они в палате семь, — сказал он, не тратя времени на приветствия. — Оба под седацией, спят. Главврач и… этот человек… уже там.

Он произнёс «этот человек» с таким выражением, словно говорил о чём-то неприятном. Что-то подсказывало мне, что Шпак уже успел произвести впечатление на персонал отделения.

У двери палаты стояла Кобрук и ещё один человек. Мужчина.

Я остановился и несколько секунд рассматривал его, впитывая первое впечатление.

Высокий. Худой. Настолько худой, что казался почти болезненным. Острые скулы, впалые щёки, тонкие губы, сжатые в брезгливую линию.

Глаза маленькие, тёмные, бегающие. Они никогда не останавливались на одном месте больше чем на секунду, постоянно скользили по окружающему пространству, словно искали что-то или кого-то.

Одет он был дорого, но безвкусно. Бархатный пиджак глубокого бордового цвета, золотые запонки, перстень с крупным камнем на мизинце. Всё кричало о деньгах и полном отсутствии вкуса.

— Это Леонид Аркадьевич Шпак, — представила Кобрук. — Менталист, специалист по магическим воздействиям на разум. Леонид Аркадьевич, это Илья Григорьевич Разумовский, хирург нашей больницы.

Шпак скользнул по мне взглядом и не счёл нужным протянуть руку или даже кивнуть.

— Можем мы наконец начать? — его голос был высоким, скрипучим, неприятным. — Меня оторвали от важного приёма ради какого-то фельдшера. Надеюсь, это действительно стоит моего времени.

Я стиснул зубы, подавляя желание ответить резкостью. Не время и не место.

— Прошу, — Кобрук открыла дверь палаты.

Мы вошли внутрь.

Вероника лежала на кровати, укрытая тонким больничным одеялом. Её лицо было спокойным, расслабленным. Под действием седативов она выглядела почти умиротворённой, почти такой, как раньше, до всего этого кошмара.

Я смотрел на неё и чувствовал, как сжимается сердце.

Хотелось подойти, взять её за руку, сказать, что всё будет хорошо. Но я сдержался. Сохранил маску профессионала.

Шпак подошёл к кровати и некоторое время смотрел на Веронику сверху вниз. Его лицо выражало брезгливость, словно он рассматривал не человека, а какое-то неприятное насекомое.

— Симптомы? — спросил он, не оборачиваясь.

— Резкие изменения личности, — ответил я. — Агрессия, паранойя, попытки причинить вред себе и окружающим. При пробуждении от седации наблюдается синхронизированное поведение с другим поражённым, её отцом.

— Синхронизированное? — Шпак впервые проявил что-то похожее на интерес. — Любопытно. Это указывает на внешнее управление. Кто-то дёргает за ниточки.

Он положил кончики пальцев на виски Вероники и закрыл глаза.

Я смотрел, затаив дыхание. Несколько секунд ничего не происходило. Потом по пальцам Шпака пробежала лёгкая рябь. Фиолетовая, едва заметная. Она мерцала и переливалась, как северное сияние в миниатюре.