Вчерашний день оставил в нём странное, непривычное ощущение. Не усталость, хотя устал он зверски. И не удовлетворение, хотя диагноз он поставил правильный, и Шаповалов его похвалил. Ощущение внутри было как будто где-то в районе солнечного сплетения, включился маленький тёплый фонарик и теперь горел ровно и спокойно.

Он поднёс стаканчик к губам и незаметно, уголком глаза, скосился влево.

На подоконнике, за горшком с фиалкой, которую Зиновьева забывала поливать третью неделю, сидела Шипа.

Она щурилась на солнце и умывалась, методично проводя лапой по уху. Жест настолько обыденный и кошачий, что Семён каждый раз ловил себя на мысли: а точно ли она дух? Шипа поймала его взгляд. Замерла с лапой у уха. Медленно, с достоинством моргнула одним глазом и вернулась к умыванию.

Семён отвернулся и спрятал улыбку в стаканчике с кофе.

Тарасов продолжал ворчать, Зиновьева парировала фактами, Коровин невозмутимо пил свой травяной чай, и ординаторская гудела привычным рабочим шумом.

Команда спорила, ругалась, подначивала друг друга и сплачивалась против общего раздражителя, как сплачивается любой нормальный коллектив, у которого есть общий враг в лице начальства и общая любовь к своему делу.

Семён подумал, что ему здесь хорошо. По-настоящему хорошо. Впервые с тех пор, как он пришёл в медицину, он чувствовал себя не гостем, а частью чего-то живого и настоящего.

Дверь ординаторской распахнулась с грохотом.

Разговоры оборвались мгновенно, как будто кто-то выдернул вилку из розетки.

На пороге стоял барон Ульрих фон Штальберг.

Дорогое кашемировое пальто нараспашку, полы разлетелись в стороны, как крылья подстреленной птицы. Шёлковый галстук сбит набок и перекручен, узел сполз к третьей пуговице рубашки.

Волосы, обычно уложенные волосок к волоску, стояли дыбом, словно он запускал в них пятерню снова и снова. На лбу блестел пот.

И он дышал. Тяжело, рвано, с присвистом, загоняя воздух в лёгкие.

Барон обвёл ординаторскую диким взглядом. Его глаза метались от лица к лицу, от Тарасова к Зиновьевой, от Зиновьевой к Коровину, от Коровина к Семёну.

— Так, — выдохнул Штальберг, и голос его был хриплым, сорванным, совершенно не похожим на тот вальяжный баритон, которым он обычно вёл совещания. — Быстро. Кто из вас здесь лучший?

Тарасов нахмурился и вынул изо рта обломок грифеля, который машинально жевал по инерции. Коровин замер с термосом в руке. Семён приподнялся из кресла.

Штальберг ударил кулаком по дверному косяку. Костяшки побелели, и Семён заметил, что рука барона дрожит — мелко, но заметно.

— Я жду! — рявкнул он, и в его голосе зазвенела нота, балансирующая на грани между яростью и отчаянием. — Время идёт! У меня нет времени на ваши переглядки!

Секунда молчания. Две.

Александра Зиновьева сглотнула. Поставила кружку на стол. Встала. Поправила очки на переносице привычным жестом указательного пальца и сделала шаг вперёд.

— Смотря в чём, — сказала она спокойным голосом. И Семён подумал, что именно за это он уважает Зиновьеву больше всего: за способность сохранять клиническую невозмутимость в любой ситуации, даже когда перед ней стоит инвестор клиники с лицом человека, увидевшего конец света. — Если речь о диагностике, то, в отсутствие Ильи Григорьевича, я. А в чём, собственно, де…

Она не договорила.

Штальберг в два шага преодолел расстояние между дверью и столом, схватил Зиновьеву за запястье и дёрнул к себе. Рывок был резким, грубым, и Зиновьева охнула от неожиданности. Её пальцы, которые секунду назад лежали на столе рядом с кружкой, оказались в железной хватке человека, который явно не контролировал собственную силу.

Это было настолько немыслимо, что у Семёна ушло несколько секунд на осознание увиденного. Тарасов шагнул вперёд, его лицо потемнело, и по скулам заходили желваки, но Штальберг уже тащил Зиновьеву к двери.

— Пошли! — бросил он, не оборачиваясь.

Дверь захлопнулась за ними с таким же грохотом, с каким открылась. Удар рамы о косяк, дрожь стен, и тишина.

Тарасов, Семён и Коровин остались посреди ординаторской.

Три человека, три выражения лица, одна и та же мысль: что, чёрт возьми, только что произошло?

Коровин медленно поставил термос на подоконник, прямо рядом с Шипой, которую не видел.

— Допили кофе? — спросил он невозмутимо. — Тогда, думаю, пойдёмте. Что-то мне подсказывает, что нас тоже позовут.

Муром. Диагностический центр

Они бежали по коридору вчетвером.

Впереди — Штальберг, волочивший за собой Зиновьеву с такой скоростью, что её белый халат раздувался за спиной, как парус. За ними — Тарасов. Замыкали Коровин, который не бежал, а шёл быстрым, размеренным шагом человека, экономящего силы для дела, и Семён, стараясь не отставать.

Штальберг свернул к лестнице, перемахнул через два пролёта и влетел в коридор ВИП-блока на третьем этаже, едва не сбив медсестру с подносом. Распахнул дверь палаты номер семь и втолкнул Зиновьеву внутрь.

Палата была большой, светлой, с панорамным окном и дорогой мебелью, которую Штальберг лично заказывал из Германии. Но сейчас вся эта роскошь существовала где-то на периферии восприятия, потому что внимание каждого, кто переступал порог, мгновенно приковывалось к кровати.

На кровати билась в конвульсиях молодая женщина.

Девушка, если точнее. Лет двадцати пяти, не больше. Тёмные волосы разметались по подушке, тонкие пальцы скребли простыню, и всё её тело выгибалось дугой с ритмичностью, которая не имела ничего общего с эпилептическим припадком.

Судороги шли волнами. От ног к голове, от головы к ногам, словно под кожей перекатывалось что-то живое.

— Она просто пила чай! — Штальберг стоял у стены, вцепившись обеими руками в спинку стула, побелевший, с дрожащими губами. — Сидела, пила чай, разговаривала, улыбалась! А потом уронила чашку и упала! Прямо на моих глазах! Елизавета! Лиза!

Он дёрнулся к кровати, но Тарасов уже был рядом и жёстко перехватил его за плечо.

— Барон, отойдите. Дайте нам работать.

Зиновьева не стала ждать повторного приглашения. Она уже была у кровати, склонившись над пациенткой, и её руки двигались по телу, считывая информацию.

— Пульс сто сорок, нитевидный, — она прижала пальцы к сонной артерии. — Дыхание поверхностное, тридцать два в минуту. Зрачки… — она оттянула веко и посветила фонариком. — Зрачки средние, реакция на свет вялая, симметричная. Сознание отсутствует.

Потом она коснулась кожи на предплечье пациентки и замерла.

— Глеб, — позвала она тихо. — Потрогай.

Тарасов протянул руку и положил ладонь на запястье девушки. Его лицо изменилось мгновенно — брови сдвинулись, между ними залегла глубокая складка.

— Ледяная, — сказал он. — Кожа ледяная. Как у… — он не договорил, но все поняли, что он имел в виду.

Зиновьева уже вставила ушной термометр. Посмотрела на дисплей. Посмотрела ещё раз. Вытащила, протёрла, вставила снова.

— Температура тела — сорок один и две десятых, — произнесла она, и в её голосе впервые за это утро прозвучало что-то, похожее на растерянность. — Периферическая вазоконстрикция такого масштаба… Я такого не видела.

— Саша, — Тарасов стоял у изголовья и смотрел на шею пациентки. — Посмотри сюда.

Зиновьева подошла и наклонилась.

По коже на шее девушки, от подбородка к ключицам, расползалась сетка. Тёмная, почти чёрная, состоящая из тонких линий, которые ветвились и множились на глазах, как трещины на замёрзшем стекле.

Линии шли вдоль поверхностных вен, повторяя их рисунок, но не совпадая с ним полностью — как будто под кожей прорастала чужеродная сосудистая система, паутинная, хищная. Сетка расползалась: когда Семён вбежал в палату, она занимала только шею, а теперь уже выползла на плечи и спускалась по рукам.

— Это не петехии, — Зиновьева присела и рассмотрела сетку вблизи, почти уткнувшись носом в кожу пациентки. — Не геморрагическая сыпь. Это что-то… под кожей. В мелких сосудах. Или вдоль них.