— Захар Петрович, — Тарасов обернулся к Коровину. — Кровь. Срочно.

Коровин уже доставал из дежурной укладки вакуумные пробирки и жгут. Его узловатые, покрытые пигментными пятнами руки двигались с точностью и скоростью, выработанной за сорок с лишним лет практики. Жгут, пальпация вены, игла, кровь.

Тёмная, густая кровь потекла в пробирку.

Коровин вытащил иглу, прижал ватку, аккуратно перевернул пробирку два раза для перемешивания с антикоагулянтом — и замер.

— Ребятки, — сказал он тихо. — Посмотрите-ка на это.

Они посмотрели.

В пробирке кровь расслаивалась. Прямо на их глазах, за считанные секунды, без центрифуги, без какого-либо внешнего воздействия. Верхний слой — прозрачная желтоватая плазма, нормальная, чистая. А внизу, на дне пробирки, оседал чёрный, густой, маслянистый осадок, похожий на мазут. Он поблёскивал в свете ламп тяжёлым, нефтяным блеском, и граница между ним и плазмой была чёткой, как линия горизонта.

Кровь человека не может расслоиться в пробирке за десять секунд. Этого не бывает. Это противоречит всему, чему их учили, всему, что они знали, всему, что было написано в учебниках по гематологии.

Тишина в палате стала осязаемой.

— Геморрагическая лихорадка? — Зиновьева произнесла это без уверенности, скорее проверяя гипотезу вслух. — Эбола? Марбург?

— Нет инъекции склер, — возразил Тарасов. — Нет кровоточивости слизистых. Нет петехиальной сыпи. Это не геморрагическая лихорадка.

— ДВС-синдром?

— При ДВС кровь не расслаивается в пробирке. Она либо свёртывается, либо не свёртывается. Но не это.

— Острая порфирия? Тёмная моча, абдоминальные боли, нейропсихические расстройства…

— Порфирия не даёт чёрного осадка в крови, — Тарасов мотнул головой. — И не расползается паутиной по коже. Саша, это не порфирия. Это вообще ни на что не похоже.

Зиновьева сняла очки, протёрла стёкла полой халата и надела обратно. Она делала это, когда думала. Когда перебирала в голове дифференциальный ряд, отбрасывая одну гипотезу за другой, как хирург отбрасывает заражённые ткани.

— Адреналин, — скомандовала она. — Внутривенно, один к десяти тысячам, медленно. Преднизолон, девяносто миллиграммов, струйно. Физраствор в обе вены, максимальная скорость. Если это шок неясной этиологии, мы хотя бы стабилизируем гемодинамику, пока думаем.

Тарасов уже набирал адреналин. Коровин готовил вторую капельницу. Семён подключил портативный монитор и следил за цифрами: давление падало, пульс рос, сатурация проседала.

Прошло три минуты. Пять. Семь.

Ничего.

Давление не поднималось. Сатурация продолжала ползти вниз. Чёрная сетка на коже перебралась с рук на грудную клетку и подбиралась к животу. Зрачки девушки расширились ещё на миллиметр.

— Не работает, — сказал Тарасов, и голос его был плоским и жёстким, как операционный стол. — Ни адреналин, ни стероиды. Она не реагирует ни на что.

— Сердечный выброс? — Зиновьева перехватила руку пациентки и прижала пальцы к лучевой артерии. — Пульс есть, но наполнение… Глеб, я не чувствую наполнения. Сердце работает, но как будто качает воду вместо крови.

Они переглянулись. Тарасов, Зиновьева, Коровин. Три пары глаз, три лекаря с совокупным стажем в полвека, и в каждом взгляде — одно и то же: мы не понимаем, что происходит.

На подоконнике, невидимая для всех, кроме Семёна, сидела Шипа. Она больше не умывалась. Она сидела, вытянувшись в струнку, и смотрела на пациентку немигающими зелёными глазами, и шерсть на её загривке стояла дыбом.

Лондон. Госпиталь Святого Варфоломея

Я достал телефон из внутреннего кармана робы.

Провёл большим пальцем экран, выбирая номер Чилтона, который он мне дал еще при первой встрече.

— Чилтон, — сказал я негромко. — Мне нужна машина скорой помощи. Немедленно. У грузового шлюза сектора Ди.

Три секунды тишины. Потом голос Эдварда Чилтона — ровный, сухой, с той особенной интонацией, которая отличала магистров-менталистов Канцелярии: абсолютное отсутствие паники при любых обстоятельствах.

— Вы забираете лорда, — это был не вопрос. Констатация.

— Да.

— Серебряный будет в ярости.

— Да. Но другого выхода нет.

— Организовать «скорую» в центре Лондона без привлечения внимания Ордена — задача нетривиальная, мастер Разумовский, — Чилтон помолчал, и я услышал на заднем плане щелчок клавиатуры и тихий голос, отдающий распоряжения по-английски. — Но выполнимая. Машина будет ждать через десять минут. Боковой проезд, между хозяйственным корпусом и станцией переработки отходов. Это ближе к сектору Ди, чем сам шлюз, и камер там нет. Не задерживайтесь. И, мастер Разумовский…

— Да?

— Если вас обнаружат, я вас не знаю. Мы никогда не встречались. Так будет лучше для всех.

Он отключился. Я убрал телефон обратно в карман и повернулся к Артуру.

Пендлтон стоял у кровати Кромвеля, и его лицо выражало ту специфическую смесь решимости и ужаса, которая свойственна людям, переступившим черту невозврата и ещё не привыкшим к новому состоянию. Руки, впрочем, уже не дрожали.

— Артур, — сказал я. — Пропофол. Болюсом, два миллиграмма на килограмм. Следом рокуроний, ноль шесть на килограмм. Он не должен очнуться и не должен пошевелиться в коридоре. Сколько весит Кромвель?

— Семьдесят два, при поступлении, — Артур уже набирал шприц. Движения его были быстрыми и точными. — Потерял около шести килограммов за последний месяц. Будем считать шестьдесят шесть.

— Значит, сто тридцать два миллиграмма пропофола и сорок миллиграммов рокурония. Давай.

Артур ввёл пропофол медленно, в течение двадцати секунд, контролируя по монитору. Пульс Кромвеля замедлился с шестидесяти четырёх до пятидесяти восьми — нормальная реакция, гемодинамика стабильна. Потом рокуроний. Мышцы старика расслабились, дыхание стало поверхностным и через тридцать секунд остановилось — миорелаксант парализовал диафрагму.

— Мешок Амбу, — скомандовал я.

Ордынская уже держала его наготове. Она присоединила маску к лицу Кромвеля, и я начал вентилировать — ритмично, двенадцать раз в минуту, выдерживая дыхательный объём на глаз. Грудная клетка поднималась и опускалась, сатурация стабилизировалась на девяноста пяти процентах. Нормально. Держим.

— Отключаем мониторы, — сказал я. — Все, кроме пульсоксиметра на палец. Портативный, с беспроводным датчиком, если есть.

— Есть, — Артур достал из ящика компактный прибор и защёлкнул клипсу на указательном пальце Кромвеля. Цифры загорелись на маленьком экране: девяносто пять, пульс пятьдесят шесть. Хорошо.

Теперь маскировка.

Я накрыл Кромвеля простынёй по самый подбородок, оставив снаружи только лицо, прикрытое кислородной маской. Натянул на себя хирургическую маску — по самые глаза, плотно, чтобы видны были только лоб и переносица.

Надел защитные очки с прозрачными стёклами, которые нашлись в ящике у Артура. Ссутулился, опустил плечи, сдвинул центр тяжести вперёд — меняя пластику тела, превращаясь из мастера-целителя Разумовского в безликого санитара-транспортировщика, одного из десятков, снующих по коридорам любого крупного госпиталя.

Ордынской я кинул хирургическую шапочку, и она заправила под неё волосы. Дал ей планшет с бланком направления, который Артур заполнил минуту назад: «Пациент Стивенсон, палата 412. Экстренная КТ-ангиография лёгочных артерий. Подозрение на расслоение аорты. Транспортировка санкционирована дежурным врачом доктором А. Пендлтоном». Ордынская взяла планшет двумя руками и прижала к груди — типичный жест медсестры, сопровождающей каталку. Идеально.

Фырк сел ко мне на плечо. Его астральное тело было невидимым, но я чувствовал его присутствие — лёгкое покалывание, тёплый ток Искры.

Сэр Бартоломью парил рядом с каталкой, массивный и невозмутимый, как линкор в тумане. Его призрачное пенсне поблёскивало в свете ламп.