— Где находится тяжелая артиллерия?

— Большая часть тяжелой артиллерии в наших руках. Не имеем данных лишь по 375-му и 120-му гаубичным артиллерийским полкам.

— Где конница, 13, 14-й и 17-й мехкорпуса?

— 13-й мехкорпус находится в Столбцах. В 14-м мехкорпусе осталось несколько танков, присоединились к 17-му, находящемуся в Барановичах. Данных о местонахождении конницы нет. Коробков вывел остатки 42, 6-й и 75-й. Есть основание думать, что 49-я стрелковая дивизия в Беловежской пуще. Для проверки этого и вывода ее с рассветом высылается специальный парашютист. Выход 3-й армии Кузнецова ожидаем вдоль обоих берегов Немана.

— Кто вел бой с мехкорпусом противника перед Минским УРом и где сейчас противник, который был вчера в Слуцке и перед Минским УРом?

— Бой с мехкорпусом противника в Минском УРе вела 64-я стрелковая дивизия. Противник от Слуцка продвигался на Бобруйск, но к вечеру Бобруйск занят еще не был.

— Как понимать «занят еще не был»?

— Мы полагали, что противник попытается на плечах ворваться в Бобруйск. Этого не произошло.

— Смотрите, чтобы противник ваш Минский УР не обошел с севера. Закройте направления Логойск, Зембин, Плещеницы, иначе противник, обойдя УР, раньше вас будет в Борисове. У меня все. До связи.

Район Бобруйска, позиции 64-й стрелковой дивизии. 10 июля 1941 года

Едва сизая полоска на востоке начала размывать края ночи, как тишину разорвал нарастающий, низкий гул. Сначала единицы, потом десятки моторов. Они плыли с запада, заполняя собой все небо до самого горизонта.

Это были не бомбардировщики — это была армада штурмовиков «Ju-87. Штукас», со свастикой на изломанных крыльях. Первая волна нырнула и прошла на бреющем, заходя на позиции, занятые 64-м стрелковым корпусом.

Пронзительный, воющий визг, способный парализовать волю, смешался с ревом моторов. Казалось, воют не машины, а сама смерть. Земля под ногами вздрогнула, когда первые тяжелые фугасы врезались в землю у переднего края.

Командир орудия 45-мм пушки, старший сержант Белов, прижавшись к щиту, видел, как в ста метрах впереди вздымается к небу черно-бурый столб земли, смешанной с обломками бревенчатого наката.

Рядом, в стрелковой ячейке, молоденький красноармеец Сидоров, не выдержав, вжался в грунт, закрыв голову руками.

— А ну вылезай! — надсадно крикнул ему Белов. — Сирены не слышал⁈

Вслед за пикировщиками пришли горизонтальные бомбардировщики «He-111». Разрывы слились в сплошной грохот. Дым и пыль заволокли позиции густой пеленой, сквозь которую пробивалось багровое зарево пожаров.

Воздух стал едким, пахло гарью, взрывчаткой и раскаленным металлом. Связь с командным пунктом батальона прервалась — перебило провода. Белов, отплевываясь от земли, видел, как связист, с катушкой за спиной, ползет вдоль линии окопов, под градом осколков.

Артиллерийская подготовка началась, казалось, сразу, без паузы. Как будто небо опустилось на землю и методично било по ней гигантским молотом. Немецкая артиллерия била не по площадям, а прицельно.

Не зря вчера «Рама» крутилась. Снаряды прилетели по пулеметным гнездам, по позициям минометов, по ходам сообщения. Земля ходила ходуном. Один из снарядов угодил прямо в блиндаж второго батальона. Из развороченного входа не вылез никто.

Белов, стиснув зубы, осмотрел казенник своей «сорокапятки». Все в порядке. И расчет уцелел. Пусть лица посерели от пыли, но мужики работали четко. Они знали, что будет дальше. После такого удара с воздуха и земли к их позициям выдвинется вражеская пехота. Или танки.

Накаркали. Из клубов дыма и пыли на окраине рощи показались первые угловатые силуэты. Это были фашистские «тройки» с короткими пушками и более тяжелые «четверки». Ползли уверенно, не спеша, ведя пулеметный огонь по переднему краю, выискивая уцелевшие огневые точки.

— По танкам! Бронебойным! Ориентир — отдельное дерево, слева! — крикнул командир батареи, его голос сорвался на хрип.

Белов поймал в перекрестье прицела пятнистый бок головной машины. Выстрел. Резкий, сухой хлопок. Снаряд ударил в грунт перед танком, подняв фонтан земли. Недолет.

— Щукин, ты что, уснул⁈ — заорал заряжающий.

— Тихо! — сквозь зубы процедил Белов, крутя маховики.

Танк, экипаж которого, видимо, засек направление выстрелы, повернул башню. Брызнул огонек пулеметной очереди. Пули застучали по орудийному щиту, отскакивая со звоном. Второй выстрел. На этот раз снаряд чиркнул по башне, оставив глубокую борозду, но не пробил. Рикошет.

— Броня, сука, толстая! — выдохнул наводчик.

— В борт! Бей в борт, когда развернется! — скомандовал Белов.

Танки, не останавливаясь, продолжали движение, давя пустые окопы первой линии. И тут, с фланга, откуда не ждали, ударили две другие пушки батареи. Один из снарядов попал по ведущему катку второй машины.

Танк развернуло, он встал, потеряв гусеницу. Сразу два красноармейца метнули бутылки с зажигательной смесью. Блеснуло дымное пламя. Экипаж начал выскакивать из люков, и их тут же скосил пулеметный огонь из стрелковых ячеек.

Однако главные события развивались левее. Там, где оборонялась рота лейтенанта Гурина. Немецкие танки, поддерживаемые цепями пехоты, попытались смять позиции бойцов 64-й стрелковой дивизии с ходу.

Не выгорело. Сразу две машины, напоровшись, на минное поле, подорвались и застыли уродливыми грудами лома. Из уцелевших окопов бойцы Гурина открыли шквальный огонь из пулеметов и противотанковых ружей. Пехота противника залегла.

Атака забуксовала. Танки, лишившись пехотного прикрытия, не решались лезть вглубь обороны в одиночку. Они отползли, укрываясь за складками местности, откуда начали методично обстреливать позиции из пушек. Прорыва с ходу не получилось.

Когда грохот немного стих, Белов, вытирая пот со лба, увидел, как по ходу сообщения бежит связной.

— Товарищ сержант! Комбат приказал доложить о потерях и расходе снарядов!

— Потери… один ранен легко. Расход — семь бронебойных. Два танка подбито, — отбарабанил Белов.

— Молодцы, — кивнул связной и побежал дальше.

Долго отдыхать артиллеристам не пришлось. Воздух вновь наполнился гулом моторов и лязгом гусениц. У сержанта отвисла нижняя губа, вместе с прилипшей к ней самокруткой. Еще бы! Ведь звук накатывал с тыла.

— Твою ж мать! — выдохнул Белов.

— Разворачивай орудие! — крикнул он.

Бойцы расчета подхватили станины, выдернули сошники из земли, развернули «сорокопятку». Заряжающий рванул затвор, вгоняя в казенник последний бронебойный. Сержант приник к прицелу.

С тыла, значит, обошли, фрицы. Выходит, прорвались где-то у соседей и сейчас ударят по батальону с фланга, а то и прямо в спину. Расчет присел за щитом, ожидая следующего приказа. Заряжающий перекрестился.

Однако Белов уловил в гуле моторов странную, незнакомую ноту. Это не был надсадный вой немецких «майбахов». У машин, накатывающих с тыла, был иной тембр. Движки завывали глубже, ровнее, тяжелее. И гусеницы лязгали как-то основательней.

— Погоди… — прохрипел сержант, отрываясь от прицела.

Из-за рощи, разворачиваясь веером, выходили танки. Это не были пятнистые, угловатые, с крестами на бортах немецкие панцеры, а приземистые, стремительные, с покатой лобовой броней и красными звездами на башнях «тридцатьчетверки».

Они двигались на большой скорости. Из открытых люков виднелись черные шлемы и чумазые лица мехводов. Было видно, что они уже не первый час в пути. Похоже, командование экстренно перебросило танковую роту на выручку стрелкам.

Первая машина, чуть притормозив, кивнула башней. Ствол длинноствольной 76-миллиметровой пушки качнулся, словно принюхиваясь. Белов проследил за его движением. Он нацеливался туда, за бугор, где засел немецкий танк, расстреливая наши окопы.

Выстрел. Грохот, дым, хлесткий удар. Снаряд вошел немецкой «четверке» в борт, у самой моторной перегородки. Из машины вырвался черный жирный дым, потом огонь. Башня дернулась и застыла навеки.