Из «хрупкой девочки» она превратилась в фурию.

Алина визжала так, что у Семёна заложило уши.

Не кричала, а именно визжала. Пронзительно, истошно, на одной ноте, которая вгрызалась в мозг и отключала способность думать. Её руки метались по воздуху, сдирая повязки, разбрасывая бинты, царапая собственное лицо.

— Насильник! — голос взлетел до ультразвука. — Он хотел меня убить! Спасите! Кто-нибудь!

Кровь. Везде была кровь. Алая, яркая. Она текла по её рукам, капала на белую простыню, брызгала на лицо Лескова, который стоял рядом в полном ступоре.

И тут Лесков очнулся.

Его лицо исказилось яростью. Он развернулся к Семёну, и в его глазах было что-то первобытное. Не врач смотрел на коллегу — самец защищал свою самку.

— Ты! — он бросился вперёд, схватил Семёна за грудки, встряхнул так, что у того лязгнули зубы. — Ты, псих! Что ты с ней сделал⁈ Не трогай её!

Семён не сопротивлялся. Просто стоял, сжимая в руке шприц с грязной желтоватой жижей, и смотрел на Лескова спокойными глазами.

Это спокойствие было страшнее любой агрессии.

— Убери руки, — голос Семёна был ровным, почти скучающим. — Ты мешаешь.

— Я тебя уничтожу! — Лесков тряс его, как тряпичную куклу. — Ты напал на пациентку! При свидетелях! Твоя карьера закончена! Я лично…

— Лесков, отпусти его.

Голос Зиновьевой был холодным и острым, как скальпель. Она стояла у стены, скрестив руки на груди, и смотрела не на Семёна, а на кровать. На Алину, которая продолжала визжать, но уже тише, словно выдыхаясь.

— Ты что, не видишь⁈ — Лесков обернулся к ней. — Он напал на неё! Он…

— Я вижу шприц, — Зиновьева кивнула на руку Семёна. — И я хочу знать, что в нём. Прежде чем делать выводы.

— Какая разница, что в нём⁈ Он рылся в её вещах! Он…

— Отпусти. Его.

На этот раз в голосе Зиновьевой было что-то такое, от чего Лесков невольно разжал пальцы. Он отступил на шаг, всё ещё тяжело дыша, всё ещё готовый броситься снова.

Семён поправил халат. Спокойно, не торопясь. Как будто ничего не произошло.

А потом двери палаты распахнулись.

Илья вошёл первым. За ним следом двое охранников барона в чёрных костюмах. Хаос мгновенно стих.

Алина перестала визжать. Её глаза метнулись к двери, оценили обстановку и она снова стала жертвой. Хрупкой, испуганной, беззащитной. Слёзы потекли по щекам, губы задрожали.

— Он… он напал на меня… — её голос был слабым, надломленным. — Этот человек… он хотел…

— Тихо, — Илья поднял руку.

Одно слово. Одно движение. И в палате воцарилась тишина.

Он обвёл взглядом присутствующих. Семёна со шприцем. Лескова с перекошенным лицом. Зиновьеву у стены. Тарасова, который стоял в углу и молчал. Коровина, который сидел на стуле и смотрел на всё это с выражением человека, наблюдающего за интересным спектаклем. Ордынскую, которая прижимала ладони к щекам.

И Алину, которая лежала на кровати, залитая кровью, с растрёпанными волосами и глазами затравленного зверька.

— Величко, — Илья кивнул Семёну. — Докладывай.

Лесков дёрнулся вперёд.

— Какой ещё «докладывай»⁈ Этот маньяк…

— Молчать.

Голос Ильи не был громким. Но в нём было что-то такое, от чего Лесков захлопнул рот и отступил назад. Как собака, которую хозяин осадил одним взглядом.

Семён сделал шаг вперёд. Поднял шприц на уровень глаз. Так, чтобы все видели.

— Алина больна, это факт. Но не тем, чем вы думаете, — сказал он. — Искусственное расстройство. Пациентка сама наносит себе повреждения и вводит инфицированный материал, чтобы вызвать симптомы болезни.

Тишина.

— Это… это бред! — голос Алины стал визгливым. — Я больна! У меня инфекция! Вы же сами видели…

— Я видел, — Семён кивнул. — И я думал. Долго думал. А потом начал смотреть.

Он повернулся к остальным участникам.

— Она правша. Все её раны — только там, куда достаёт правая рука. Левое предплечье. Левое бедро. Левая сторона живота. Ни одной раны на спине. Ни одной на правом боку. Ни одной на левой руке.

Зиновьева вздрогнула. Её глаза расширились.

— Если бы это была системная инфекция, — продолжал Семён, — раны появлялись бы хаотично. По всему телу. А здесь прослеживается чёткая закономерность. Только те места, которые она может достать сама. Только те места, которые удобно бинтовать самостоятельно.

— Это совпадение! — Алина попыталась подняться, но охранник шагнул к кровати, и она замерла. — Вы не имеете права…

— Имею, — Семён не смотрел на неё. — Бакпосев показал смешанную флору. Кишечная палочка, золотистый стафилококк, энтерококк. И почвенные бактерии. Эта комбинация не встречается в естественных условиях. Она встречается только в одном случае — когда кто-то намеренно вводит грязь под кожу.

Он поднял шприц выше.

— Вот этим шприцем. Который я нашёл под её подушкой. В нём та же смесь. Та же грязь. Тот же способ заражения.

Зиновьева прижала ладонь ко рту.

— Синдром Мюнхгаузена… — прошептала она. — Господи. Это же… это классика. Это в каждом учебнике. Как я могла не увидеть?

— Потому что вы искали зебру, — голос Ильи был спокойным. — Редкие болезни. Экзотические синдромы. Иммунодефициты и васкулиты. А ответ лежал на поверхности. Лошадь раскрашенная в полоску.

Коровин хмыкнул в своём углу.

— А я всё думал, — его голос был скрипучим, старческим, — чего она глаза прячет. Когда рассказывает про боль — смотрит в сторону. Когда плачет — следит за реакцией. Актриса. Хорошая актриса, но не идеальная.

Лесков стоял посреди палаты с открытым ртом.

Его лицо было белым как мел. Он смотрел на Алину, которую утешал, которой верил, которую защищал и в его глазах было что-то похожее на ужас.

— Это… это неправда… — он покачал головой. — Она не могла… Она же…

— Могла, — Илья повернулся к нему. — И делала. Три клиники. Три месяца. Десятки процедур. Десятки тысяч рублей на анализы и лечение. И всё это время она сама поддерживала свою «болезнь». Она вводила инфекцию себе и срывала заживающие раны.

Алина молчала.

Она больше не кричала, не визжала, не плакала. Просто сидела на кровати, опустив голову, и её плечи мелко дрожали.

— Зачем? — голос Ордынской был тихим, растерянным. — Зачем кому-то делать такое с собой?

— Потому что ей нужно внимание, — Семён убрал шприц в карман халата. — Внимание врачей. Забота. Сочувствие. В её жизни, видимо, этого не хватает. И она нашла способ получить — через болезнь. Через страдания. Настоящие страдания, которые она причиняет себе сама.

Он посмотрел на Алину. Не с осуждением или отвращением, а с чем-то похожим на жалость.

— Это психическое расстройство. Серьёзное. Ей нужна помощь. Но не хирургическая. Психиатрическая.

Илья кивнул.

— Верно. Охрана, вызовите психиатрическую бригаду. Пациентку под наблюдение до их приезда. Никаких острых предметов, никакого доступа к медикаментам.

Охранники двинулись к кровати. Алина не сопротивлялась. Она сидела неподвижно, как сломанная кукла, и её глаза были пустыми.

Илья повернулся к участникам турнира.

— Испытание окончено, — сказал он. — Результаты будут объявлены через час. В главной аудитории.

И вышел, не оглядываясь.

Семён остался стоять посреди палаты. Вокруг него стояли ошарашенные коллеги, Лесков, пустая кровать с кровавыми простынями.

Он сделал это. Разгадал загадку. Увидел то, чего не увидели другие.

Но почему-то он не чувствовал триумфа. Только усталость. И странную, щемящую жалость к девушке, которая так отчаянно хотела, чтобы её пожалели.

Вечерний свет падал сквозь высокие окна аудитории, окрашивая всё в тёплые золотистые тона. Это было бы красиво, если бы не напряжение, которое висело в воздухе, как грозовая туча.

Финалисты сидели в первых рядах. Одиннадцать человек. Тех, кто остался после всех отсевов, провалов и драм. Они выглядели измотанными: круги под глазами, помятая одежда, нервные жесты.