Мы с Артёмом работали в четыре руки, он вёл дозаторы, пристёгнутые к борту, я держал магистрали и ловил капельницу, срывавшуюся с крюка. Тарасов удерживал монитор и стойку собственным весом, раскинувшись между бортом и каталкой.

— Среднее шестьдесят восемь, — считал Артём, — вираж… шестьдесят четыре. Выползаем. Шестьдесят семь.

Лена сидела у изголовья с закрытыми глазами. Руки её лежали на плечах Ники, я видел Сонаром, как последние крохи её дара, растянутые тоньше паутины, держат русло на поворотах, сглаживая то, что не успевали сгладить препараты. Взять с неё больше было нельзя. Она отдавала все.

— Кислород, — сказал Тарасов, — баллон на треть, расход большой. До дома хватит, дальше домашний концентратор, я его в укладке привёз.

— Принято. Лена, как ты?

— Жива, — сказала Лена, не открывая глаз. На более длинный ответ у неё не оставалось сил, и этот ответ был честным.

На особо жёсткой перекладке капельница всё-таки сорвалась с крюка, я поймал её в воздухе, на рефлексе, и дальше просто держал в руке, потому что так было надёжнее. Артём покосился и молча кивнул, штатив из хирурга, лучшая конструкция в этом салоне.

Ника была в сознании.

Она лежала с открытыми глазами, слабая, с маской на лице, и смотрела на меня. Говорить она не могла. Она подняла руку, на два сантиметра от простыни, я взял её ладонь и держал, не выпуская из второй руки капельницу.

— Мы едем домой, — сказал я ей.— Втроем! Всё, как я обещал.

Пальцы её сжались в моей ладони. Слабо, но осмысленно.

— Центр, доклад, — Семён прижимал телефон плечом, не отрываясь от дороги. — Идём по набережной, борт стабилен… Принял, конец связи. — И мне через плечо: — Кобрук на линии каждые десять минут, как обещала. Говорит, у них всё тихо.

Я перевёл это про себя, значит бой ушёл со двора Центра. Следом за нами.

— Догнал, — сказал Фырк с передней панели.

Он сидел между лобовым стеклом и приборами, вцепившись когтями в пластик, глаза его снова горели белым.

— Тень над нами, двуногий. Он взял след ещё у Центра. Высота сто метров, снижается… — Бурундук замолчал, и следующее слово выдавил через силу: — Быстрый. Ёшкин… прости, от Коровина, заразился. Он быстрее машины.

И тут по небу ударили.

Звука не было, было давление, глухие толчки сверху, от которых закладывало всем уши, включая лишённых дара. Раз. Второй. Я поднял астральное зрение к потолку салона и увидел сквозь крышу, что чёрное небо горело над дорогой.

Люмьер падал на Змея сверху световым копьём, сбивал ему траекторию, уходил из-под ответного удара, следом заходил Ррык, следом Альдо, по очереди, конвейером, выигрывая нам сотни метров на каждом заходе.

— Минус двести метров ему, — хрипел Фырк, ведя счёт, — наши бьют по очереди… Ррык прошёл… Держат темп… — Пауза, и голос сел, — продавливает. Двуногий, он их продавливает. Каждый заход короче прежнего.

— Указатель! — крикнул Семён, — Муром, выезд! Река впереди!

Машину положило в длинный правый поворот, и за окном пошла набережная, чёрная вода створа, белый лёд у берегов. До дома оставалось два километра прямой дороги вдоль реки.

— Высота пятьдесят, — считал Фырк, — тридцать. Двуногий, духи отстают, он их прошёл!.. Купол. Только купол.

— Среднее семьдесят два, держит, — успел доложить Артём, — дотянет. Только доедь, командир.

— Коровин! — сказал я.

— Вижу, — сказал Коровин, и реанимобиль пошёл так, что предыдущая езда показалась прогулкой.

Ворота дома были распахнутыми, скорая влетела во двор, не сбрасывая скорости до последних метров и встала у самого крыльца, зарывшись носом в снег.

Синие мигалки продолжали крутиться. Их сполохи били по сугробам, тёмным окнам дома, яблоням в снегу, и на каждом обороте, высвечивали то, чего не могла видеть ни одна камера, золотую плёнку купола, стоявшую над участком от забора до забора.

Я распахнул задние двери и спрыгнул на снег. Фырк соскочил следом и уселся на моем плече.

За куполом, над замёрзшей рекой, висел Змей.

Он занимал полнеба. Кольца, каждое толще фонарного столба, лежали в чёрном воздухе неподвижно. Чешуя отсвечивала в такт мигалкам, хотя отражать их свет не могла, и голова, размером с половину нашей скорой, стояла напротив крыльца.

По ту сторону золотой черты. Между моим сыном и этой головой оставалась тонкая, мерцающая золотая плёнка первородного купола.

Дом был тёмный. В крайнем окне второго этажа, за стеклом, угадывалась комната, где по стенам шли сорок два жирафа и стояла собранная кроватка. От головы Змея до этого окна было меньше ста метров и одна золотая плёнка.

С неба, тяжело, один за другим, падали духи.

Ррык ударился о снег первым, я увидел, что он припадает на переднюю лапу, а по его телу идут рваные тёмные полосы. Альдо сошёл рядом, беззвучно, но медленнее обычного.

Люмьер сел, и свет его крыльев был тусклее, чем час назад, вполнакала. Хорста тяжело опустилась, всем панцирем. Последней упала Шипа и хромая встала у самой черты.

Они выстроились по обе стороны от меня, на границе купола, стеной. Все, кто остался. Купол пропустил их, потому что они были на моей стороне.

— Стоим, лекарь, — сказал Ррык, не поворачивая головы. Голос Хранителя был сорван боем до хрипа.

Змей смотрел на нас сквозь золотую плёнку, и в его глазах не было злости, спешки, страха перед артефактом, которым императоры укрывали своих детей.

Он не сказал ни слова. Все, что он хотел, он уже объявил на весь астрал, а того, что стояло перед ним, для него не существовало. Только окно с жирафами и плёнка на пути к нему.

Он медленно, высоко поднял хвост, до самого чёрного неба, весь свой исполинский изумрудный хвост, перекачанный чужими жизнями.

И обрушил его на купол.

Удар я почувствовал раньше, чем услышал.

Земля во дворе дёрнулась. Снег подскочил от забора до крыльца и осел обратно, меня качнуло, но я удержал равновесие. Змей обрушил хвост сверху на купол всей своей массой, с размаха и золотая плёнка вспыхнула целиком.

Свет пошёл от точки касания широким кругом, разошёлся до краёв самой земли, и погас. Плёнка осталась там, где стояла. Она не прогнулась ни на ладонь.

Ррык у черты зарычал.

Змей отвёл хвост и ударил снова, наотмашь, от реки. Купол вспыхнул во второй раз, в третий, в четвёртый. Удары пошли серией. Без пауз, по всей окружности участка. Каждый растекался по золоту и уходил в землю. На четвёртом у соседей лопнуло стекло в теплице, на шестом с яблони в углу двора сошёл весь снег.

Купол держал.

— Стоит, — сказал Люмьер, свет его крыльев дрогнул и выровнялся, — первородная работа. Он это уже понял.

Змей ударил ещё дважды, без замаха, и остановился.

Во дворе стало тихо. Мигалки реанимобиля продолжали крутиться, синие сполохи ходили по сугробам, по золотой черте. Змей не пробовал обойти. Проверил и получил ответ.

Хорста опустилась на снег всем панцирем.

— Не пройдёт, — сказала она.

Люди во дворе выдохнули. Тарасов у задних дверей скорой опустил плечи, Семён сказал что-то короткое себе под нос, и в этих звуках я услышал облегчение бригады после снятого кризиса. Заработали они его честно, только радоваться было рано.

Я обвёл глазами свой участок.

Двадцать метров от крыльца до передней калитки, восемнадцать до забора справа, тридцать вниз, к берегу. Всё, что было моим, помещалось в квадрат, который я обошёл бы за минуту прогулочным шагом.

За золотой чертой начиналось остальное. Город, дорога на Владимир, Центр в трёх километрах с пациентами и Шаповаловым, областная больница, банк крови, диализное отделение, аэродром, Москва. Целая Империя, в которой у нас теперь не было ни одного шага.

— Купол не пробить, — сказал я, — мы под ним заперты, и это одновременно и хорошая и плохая новость.

Ррык повернул ко мне голову. Хвост его ходил по снегу, оставляя борозду, которую видел один я.