Геройствовать с пустыми руками против существа, пережившего четыре тысячи лет, не входило в мою работу. Моё место было четырьмя этажами ниже, рядом с Никой и сыном, шестьдесят килограммов плюс семьсот граммов, которые ждали команды на выезд.

Я развернулся ипобежал в корпус, двери отсекли за спиной рёв, которого не слышал в этом городе никто, кроме меня.

В реанимацию я влетел с разгона и с порога увидел главное, трубки не было.

Ника лежала на приподнятом изголовье, бледная до серости, с кислородной маской вместо аппарата, и дышала сама. Меня она нашла глазами сразу, от двери.

— Экстубирована четыре минуты назад, — доложил Артём, — дыхание своё, давление держит на поддержке, сознание возвращается. Она слаба, командир. Очень слаба. Но она с нами.

Брифинг занял у меня десять секунд, и я уложил в них всё:

— Змею нужен наш сын. Здание он вскроет точно, это лишь вопрос времени. Единственное место, куда ему не пробиться, это наш дом под куполом. Забираем Нику с сыном и уходим. Сейчас.

— Машину номер один, ключи сюда! — Кобрук возникла в дверях реанимации без предупреждения, и голос главврача снёс все регламенты. — Реанимобиль снимаю с линии своей властью, все формальности на мне! Бегом!

Экипаж собрался без единого приказа.

— Она после наркоза, — Артём уже отсоединял стационарные магистрали и переводил всё на переносное. — Я её никому не отдам, еду сам.

Тарасов сгрёб реанимационную укладку, кислородный баллон и переносной монитор. Семён встал к каталке. Лена оттолкнулась от стены и пошла с нами. Она была бледная, шатающаяся, но остановить её не пришло никому в голову. Руки, умеющие держать сосуды, сегодня были нужнее всего остального груза.

Фырк прыгнул мне на плечо и вцепился когтями.

— Я пуст, двуногий, — сказал он мне в ухо, — в бою от меня толку, как от грелки. Ненавижу.

— Ты глаза и голос, боец. Работай тем, что есть.

Каталку мы катили бегом, лифт ждал открытым, Кобрук держала двери, и весь путь до гаража занял три минуты. Реанимобиль стоял распахнутый настежь, возле водительской двери разворачивалась сцена.

У аппарели нас догнала Зиновьева и молча вдвинула в салон термоконтейнер, остаток банка, две дозы крови и плазма, всё, что оставалось от утреннего запаса.

— Центр на мне, — сказал Шаповалов, он стоял у ворот гаража, и по его лицу было видно, чего ему стоит оставаться. — Здесь пациенты, и здесь мой пост. Довезёшь, позвони. Не позвонишь… — он не договорил и махнул рукой: — Довезёшь.

— Связь каждые десять минут, — добавила Кобрук, — гоните.

Коровин тем временем, молча, ладонью в грудь отстранял штатного водителя, без объяснений. Водитель посмотрел на его лицо и отошёл сам.

Из кармана Коровин достал старые, кожаные перчатки, с вытертыми до блеска костяшками. Он неторопливо их натянул, размял пальцы и сел за руль.

— Грузитесь, — сказал он, поймав меня взглядом в зеркале, — и держитесь крепче, ёшкин свет. Трясти будет сильно. Мне доводилось возить груз, за которым гнались. Но чтобы груз был человеком… Такого, ещё не доводилось.

Спрашивать, кого и от кого он возил, было некогда, я отложил этот вопрос до мирного времени.

Каталку вкатили по аппарели, Артём и Тарасов зацепили аппаратуру к бортам, Лена села у изголовья, Семён прыгнул на штурманское сиденье. Я поднялся последним и захлопнул двери.

— Пошёл! — крикнул Семён.

Реанимобиль взревел и вылетел из гаража в ноябрьскую темноту. В заднем стекле уходил назад Центр, над его двором, видимое мне одному, стояло зарево до неба, там, между корпусами, шла война.

Ррык принял удар хвоста на плечо, его отбросило через половину двора.

Такой силы он не встречал ни разу, за восемьсот лет. Змей был перекачан, сожранное у Врат распирало его изнутри, сочилось между чешуй, и каждый его замах нёс в себе чужие, украденные жизни. Лев поднялся, встряхнулся и пошёл обратно в бой.

Малые гибли.

Они атаковали стаей, со всех сторон, наскоками, на отвлечение, и для любого другого противника этого бы хватило. Змей бил не глядя. Ёж с монастырских огородов, прыгнул ему на хвост, вцепился всеми иглами и тварь, не заметив стряхнула его одним движением.

Игл не осталось. Там, где был дух, осел серый прах, и прах ушёл в снег. Следом рассыпалась сорока с колокольни, старая сплетница, знавшая все крыши города. Третьей ушла ласточка с водонапорной башни, она даже не успела ударить. Настоящая смерть не оставляет тел.

Ррык видел это и бил, рядом били Люмьер и Альдо. Хорста в бою вовсе не била, древняя черепаха стояла в тылу строя, и от её панциря к каждому из воюющих шла невидимая нить, связка, по которой она перекидывала силу от целого к раненому, держа строй ровным. Четыре тысячи лет она читала свитки о войнах старших. Сегодня она вела первую свою.

Змей проседал под ударами и не отступал.

А потом он повернул голову к воротам.

Скорая уходила по набережной, синие сполохи мигалок метались по фасадам, Ррык понял позже, чем следовало, всё это время тварь дралась вполсилы, и слушала не двор, а дорогу.

Змей рванулся к воротам.

Наперерез ему встал Ворон.

Старая птица ничего не сказал, он вообще редко тратил слова. Он развернул своё единственное крыло во всю ширину, и из чёрных перьев соткалась глухая стена, от сугробов до фонарей, поперёк всего выезда. Стена из всего, что у него было. Одно крыло, восемьсот лет и последняя попытка.

Змей не стал её обходить.

Он прошёл насквозь. Массой, не замедляясь, как ледокол через припай, стена лопнула, и Ворона не стало, только чёрные перья, ещё мгновенье висевшие в воздухе там, где восемьсот лет был ворчливый, скрипучий, верная птица.

Но мгновение стена простояла.

И за это время скорая ушла за поворот набережной.

Ррык и Альдо взяли Змея на выходе из перьевой стены, парной связкой, отработанной за века, лев сверху, в основание черепа, куница снизу, под третий виток, где у змеиного народа сходятся линии силы.

Кольца смялись. Тварь ударилась о двор всей массой, и асфальт под ней пошёл трещинами. Ррык давил сверху всем весом Хранителя, Альдо вязал витки, и на один удар сердца обоим показалось, что дожали. Прижат. Взят.

Змей ушёл из-под них одним движением.

Не вырвался, он вышел. Он не проигрывал этот бой, он его заканчивал, потому что бой был больше не нужен, след скорой лежал на снегу набережной, ясный для его чутья, как кровавая дорожка.

Змей взмыл в чёрное небо, не оглянувшись на духов, и взял след.

Четверо старших стояли в тишине разрушенного двора и тишина была хуже любого поражения, потому что их не победили. Их использовали, чтобы согреться перед охотой

Все четверо ушли следом в небо.

Салон реанимобиля швыряло так, что верх и низ то и дело менялись местами.

Коровин вёл машину так, что слово «ехать» к этому не подходило. Тяжёлый реанимобиль перекладывался из поворота в поворот, как машины вдвое легче. Срезал дворы, о которых не знал навигатор, дважды уходил на встречную полосу, пустую по вечернему времени, и всякий раз возвращался на свою за метр до чужих фар. Семён орал со штурманского кресла, приклеившись к стеклу:

— Направо за перекрёстком! Арка, узко, зеркала!.. Прошли! Теперь прямо восемьсот, потом налево к набережной!

— Вижу, — ронял Коровин, и больше от него не доносилось ни слова. Руки в старых перчатках лежали на руле спокойно, один раз я в зеркале поймал его глаза, азарта в них не было. Была работа, которую человек делал когда-то много и хорошо.

За окнами рывками пролетал вечерний город. Вечерний Муром расступался перед сиреной быстро, скорую номер один здесь знали в лицо. Встречные прижимались к сугробам заранее, автобус на кольце встал, не доезжая остановки, пропустил нас.

В салоне мы воевали с физикой.

Нику качало на каждой перекладке, и вместе с ней качало давление, после восьми часов наркоза сосуды не умели отвечать на перегрузки, цифры на переносном мониторе плыли вниз на каждом вираже и нехотя выползали обратно на прямых.