И смогу вмешаться.

Он не заметит. Он даже не догадается, что я наблюдаю за каждым его движением, за каждым потоком его Искры, за каждым касанием к сознанию Вероники.

Шпак молчал, обдумывая моё предложение. Его бегающие глазки остановились на мне, изучая, оценивая. Я чувствовал себя как насекомое под микроскопом, которое разглядывает энтомолог, прежде чем наколоть на булавку.

И вдруг выражение его лица изменилось.

Раздражение и презрение никуда не делись, но к ним добавилось что-то новое. Очень похожее на расчёт. Даже на хитрость. И этот интерес был совсем другого рода.

— Знаете что, Разумовский, — он медленно опустился обратно в кресло и сложил руки на груди. — Пожалуй, я соглашусь на ваше присутствие. При одном условии.

— Каком?

Он улыбнулся. Улыбка была неприятной, как у кота, который загнал мышь в угол.

— Не деньги. Деньги у вас всё равно нет таких, какие стоит моя работа. И не благодарность, благодарность ваша мне без надобности, — он сделал паузу, смакуя момент. — Услуга. Одна услуга в будущем. Любая, какую я попрошу.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Какого рода услуга?

— Любого, — Шпак пожал плечами. — Может быть, мне понадобится хирург для деликатной операции, о которой не должны знать посторонние. Может быть, рекомендация для важного клиента. Ну или доступ к определённым ресурсам вашей больницы. Я пока не знаю. Когда придёт время, я попрошу, и вы выполните. Без вопросов, отказов или проволочек.

Мы с Кобрук переглянулись.

В её глазах я прочитал тревожное предостережение. Она понимала, насколько опасной была эта сделка. Подписаться на неизвестную услугу для человека, которому не доверяешь, означало дать ему власть над собой. Рычаг давления, который он мог использовать в любой момент и любым способом.

Тёмная лошадка.

Он играл вдолгую, этот Шпак. Не ради сиюминутной выгоды, а ради будущего влияния. Ради возможности когда-нибудь прийти и потребовать что-то, от чего я не смогу отказаться.

Но у меня не было выбора.

Вероника лежала в палате с паразитом в голове. Каждый час приближал её к точке невозврата, к моменту, когда её личность будет полностью подавлена, а тело станет послушной марионеткой неизвестного кукловода.

Шпак поставил меня в безвыходное положение. Ради неё я готов был на всё.

— Согласен, — сказал я.

Шпак расплылся в довольной улыбке.

— Прекрасно. Тогда не будем терять время. Готовьте операционную.

Я поручил медсестрам заниматься подготовкой к операции, а сам должен был проверить Бореньку. Это было не просто профессиональной обязанностью, это было обещанием, которое я дал самому себе. Не бросать пациентов, не забывать о них ради других дел, какими бы важными эти дела ни казались.

Палата интенсивной терапии встретила меня знакомым концертом мониторов и тихим гудением охлаждающего аппарата. Семён стоял у кровати Бореньки, и при моём появлении повернулся ко мне с выражением крайнего облегчения на бледном, осунувшемся лице.

— Илья! — он буквально выдохнул это слово. — Слава богу. Я уже начинал волноваться.

— Как он?

— Стабилен. Температура тридцать три и два, держится в коридоре уже больше часа. Ни одной экстрасистолы за всё время. Ритм как по учебнику, синусовый, частота шестьдесят ударов в минуту.

Я подошёл к мониторам и сам проверил показатели. Семён не преувеличивал. Всё было именно так, как он сказал. Температура стабильная, ритм ровный, давление в пределах нормы.

Охлаждение работало именно так, как я надеялся.

— А неврологический статус?

Семён позволил себе слабую, усталую улыбку.

— Вот это самое интересное. Я проводил стандартные тесты каждые полчаса, как ты велел. И полчаса назад… — он сделал паузу, словно сам не веря в то, что собирался сказать. — Появился роговичный рефлекс. Слабый, едва заметный, но он есть. Когда я коснулся роговицы ваткой, веко дёрнулось.

Я замер.

Роговичный рефлекс.

Один из базовых рефлексов ствола мозга, который исчезает при тяжёлом повреждении и возвращается при восстановлении функций. Его появление означало, что мозг Бореньки не был мёртв. Что там, под черепной коробкой, что-то происходило. Что нейроны, которых Гаранин уже списал со счетов, начинали просыпаться.

— Ты уверен? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Проверял трижды. Записал в журнал с точным временем. И ещё… — Семён замялся. — Мне показалось, что он шевельнул пальцами левой руки. Совсем чуть-чуть, может быть, я ошибся, может быть, это был спазм. Но мне показалось, что это было целенаправленное движение.

Я подошёл к кровати и взял левую руку Бореньки. Холодная, неподвижная, безвольная. Как рука манекена.

— Борис, — позвал я негромко. — Борис Иванович. Если вы меня слышите, пожмите мне руку.

Ничего. Тишина. Неподвижность.

Я уже собирался отпустить его руку, когда почувствовал это. Слабое, почти неуловимое сокращение мышц. Не полноценное пожатие, скорее намёк на движение. Как будто где-то глубоко внутри этого неподвижного тела кто-то услышал мой голос и попытался ответить.

— Есть, — выдохнул я. — Семён, ты не ошибся. Он реагирует.

Семён закрыл глаза и прислонился к стене. На его лице было выражение человека, который только что пробежал марафон и наконец увидел финишную черту.

— Это значит… это значит, что план работает? Мы его вытаскиваем?

— Это значит, что у нас есть шанс, — сказал я осторожно. — Ещё слишком рано делать прогнозы. Но первые признаки обнадёживают. Ты молодец, Семён. Ты справился.

Он открыл глаза и посмотрел на меня. В этом взгляде было что-то новое. Не восхищение ученика перед учителем, не благодарность младшего коллеги старшему. Что-то похожее на равенство. На партнёрство.

— Мы справились, — поправил он меня. — Вместе.

Я кивнул.

— Да. Вместе. А теперь иди отдохни. Ты на ногах уже сколько часов? Двенадцать? Пятнадцать?

— Не считал.

— Вот именно. Иди в ординаторскую, ложись на диван, спи минимум четыре часа. Это приказ. Я попрошу Наталью Степановну присмотреть за пациентом, а потом вернусь сам.

Семён хотел возразить, я видел это по его лицу. Но усталость взяла своё. Он кивнул и побрёл к двери, еле переставляя ноги.

— Илья, — он обернулся на пороге. — Спасибо. За всё.

— Иди спать, герой.

Я вышел из палаты и направился к сестринскому посту, чтобы попросить Наталью Степановну взять на себя мониторинг Бореньки. В коридоре было пусто и тихо, только где-то вдалеке слышались приглушённые голоса и шаги дежурного персонала.

И тут я столкнулся с Шаповаловым.

Он шёл мне навстречу быстрым, энергичным шагом, и на его лице было выражение, которого я давно не видел. Воодушевление. Почти радость. Глаза блестели, губы растягивались в улыбке, которую он явно пытался сдержать, но не мог.

— Илья! — он схватил меня за плечи. — Наконец-то я тебя нашёл! Ты слышал?

— Что именно?

— Ерасов! Мне только что звонили коллеги из Владимира! — слова вылетали из него потоком, как вода из прорвавшей плотины. — Его арестовали и сегодня было первое слушание. И всё, Илья. Всё пошло прахом. Для него, я имею в виду.

Я почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Ерасов. Тот самый профессор из Гильдии, который подставил Шаповалова, который пытался уничтожить его карьеру и репутацию, который использовал свою власть, чтобы прикрыть собственную некомпетентность.

— Рассказывайте.

— Граф Минеев предоставил суду неопровержимые доказательства. — Шаповалов говорил быстро, захлёбываясь словами. — Документы, свидетельские показания, финансовые следы. Оказывается, Ерасов не только меня подставлял. Он годами брал взятки, фальсифицировал проверки, покрывал нарушения в обмен на откаты. Целая система коррупции, паутина, которую он плёл много лет. И всё это вскрылось на первом же заседании. Судья был в ярости, прокурор требовал максимального наказания. Говорят, Ерасову грозит до пятнадцати лет тюрьмы.