— А обвинения против вас?

— Сняты бесповоротно, — Шаповалов сжал мои плечи ещё крепче. — Полностью сняты. Суд признал, что все было сфабриковано. Моё имя полностью очищено, Илья. Я снова могу работать, оперировать и смотреть людям в глаза без стыда.

— Поздравляю, — сказал я искренне. — Это отличные новости, Игорь Степанович. Ты заслужил справедливость.

Он покачал головой.

— Это не моя победа, Илья. Это твоя.

— Моя?

— Если бы не ты, я бы сейчас сидел в камере, ожидая приговора. Ты не побоялся связаться с Минеевым и рискнуть собственной карьерой ради меня, — его голос дрогнул. — Ты не только спас меня. Ты очистил имя нашей больницы. Теперь все знают, что Центральная Муромская — это место, где работают честные люди и прекрасные лекари. Профессионалы.

— Я просто сделал то, что было правильно.

— И именно поэтому я тебе благодарен, — Шаповалов отпустил мои плечи и отступил на шаг. — Спасибо тебе, Илья. Ещё раз. Если когда-нибудь тебе понадобится моя помощь, в чём угодно, ты знаешь, где меня найти.

Я кивнул. Две услуги за один день. Одну я задолжал Шпаку, одну мне задолжал Шаповалов. Интересный баланс.

— Игорь Степанович, — сказал я, — у меня к вам просьба. Не услуга, просто просьба.

— Что угодно.

— В палате номер семь лежит пациент Борис Жорин. Мы проводим ему экспериментальную терапию, управляемую гипотермию. Величко только что ушёл отдыхать, а мне нужно заняться другим делом. Можешь присмотреть за ним пару часов? Проверять показатели, следить за ритмом?

— Конечно, — Шаповалов кивнул без колебаний. — Расскажи мне детали по дороге.

И мы отправились передавать Бореньку Шаповалову.

Вечер опустился на Муром незаметно, как кот, крадущийся к добыче. За окнами больницы зажглись фонари, в коридорах включили дежурное освещение, и всё приобрело тот особенный, приглушённый вид, который бывает только в больницах после захода солнца.

Жорин оставался стабильным. Шаповалов сидел у его кровати с видом опытного лекаря, которому не впервой следить за тяжёлыми пациентами. Я мог быть спокоен на этот счёт.

Но спокойствие длилось недолго.

Телефон завибрировал в кармане, и на экране высветился номер психиатрического отделения.

— Илья Григорьевич, — голос Бессонова был напряжённым. — Они снова пришли в себя. Оба. И… это странно. Очень странно.

— Иду.

По дороге в психиатрическое отделение я захватил Шпака, который ждал в кабинете Кобрук, просматривая какие-то бумаги. Сама Кобрук тоже пошла с нами.

Когда мы вошли в палату, я сразу понял, что Бессонов имел в виду, говоря «странно».

Сергей Петрович, отец Вероники, вёл себя точно так же, как в прошлые разы. Он сидел на кровати, вцепившись руками в одеяло, и бормотал что-то про колдунов и заговоры. Его глаза бегали по сторонам, губы дрожали, на лбу выступили капельки пота. Классическая картина параноидального состояния, усиленного внешним воздействием.

Но Вероника…

Вероника сидела на своей кровати неподвижно, как статуя. Её глаза были открыты, но ничего не видели. Они смотрели в одну точку где-то на противоположной стене, пустые, безжизненные, как глаза куклы. Руки лежали на коленях ладонями вверх, расслабленные, неподвижные. Грудь мерно поднималась и опускалась, но больше никаких признаков жизни.

— Вероника? — позвал я осторожно.

Она не отреагировала. Даже не моргнула.

— Вероника Сергеевна, вы меня слышите?

Медленно, очень медленно, её голова повернулась в мою сторону. Глаза сфокусировались на моём лице, но в них не было ни узнавания, ни эмоций. Ничего.

— Да, — сказала она. Голос был ровным, монотонным, как у робота.

— Как вы себя чувствуете?

— Нормально.

— Вы знаете, где находитесь?

— В больнице.

— Вы знаете, кто я?

Пауза. Долгая, тягучая пауза. Потом:

— Нет.

Это было как удар под дых. Она не узнавала меня. Девушка, которую я любил, которая ещё вчера кричала моё имя, обвиняя меня во всех грехах, сегодня смотрела на меня пустыми глазами и не помнила, кто я.

— Он сменил тактику, — прокомментировал Фырк в моей голове. Его голос был непривычно серьёзным, без обычного сарказма. — Вместо агрессии — полное подавление воли. Загнал её сознание в самый дальний угол и держит там, не давая проявиться. Это… это плохо, двуногий. Это очень плохо.

— Интересно, — протянул Шпак, который стоял рядом и наблюдал за происходящим с выражением профессионального любопытства. — Паразит адаптируется. Понял, что открытая агрессия привлекает внимание и провоцирует вмешательство. Теперь он прячется, маскируется под апатию. Умная тварь.

— Это усложняет операцию? — спросила Кобрук.

— Несколько, — Шпак пожал плечами. — Когда носитель сопротивляется, паразит вынужден тратить силы на контроль, и это делает его уязвимым. А когда носитель подавлен полностью, паразит экономит ресурсы и может полностью сосредоточиться на защите. Придётся быть осторожнее.

— Но вы справитесь?

Шпак одарил её снисходительной улыбкой.

— Анна Витальевна, я справлялся и не с таким. Это потребует больше времени и усилий, но результат будет тот же. Паразит будет удалён, пациентка вернётся в нормальное состояние. Готовьте помещение.

Следующий час прошёл в суете окончательной подготовки. Мы освободили одну из смотровых комнат психиатрического отделения, превратив её в импровизированную операционную. Кровать для пациентки, кресло для Шпака, мониторы для слежения за жизненными показателями, капельница с седативами, набор для экстренной реанимации на случай, если что-то пойдёт не так.

Шпак наблюдал за подготовкой с видом режиссёра, который следит за расстановкой декораций перед спектаклем. Время от времени он давал указания: передвинуть кровать ближе к свету, убрать лишние предметы, занавесить окно плотной тканью.

— Ментальная работа требует минимума отвлекающих факторов, — объяснил он, когда Кобрук спросила о причинах. — Чем меньше визуальных и звуковых раздражителей, тем легче сосредоточиться.

Когда всё было готово, санитары привезли Веронику на каталке. Она не сопротивлялась, не реагировала вообще. Просто лежала неподвижно, глядя в потолок пустыми глазами.

Я помог переложить её на кровать, стараясь не смотреть на её лицо. Смотреть было слишком больно.

— Все лишние — вон, — скомандовал Шпак. — Остаётся только Разумовский. Все остальные ждут снаружи.

Кобрук кивнула и вышла вместе с санитарами. Дверь закрылась за ними с тихим щелчком.

Мы остались втроём. Я, Шпак и Вероника.

И Фырк, конечно. Но о нём Шпак не знал.

Шпак сел в кресло рядом с кроватью и несколько секунд молча смотрел на Веронику. Его бегающие глазки наконец остановились, сфокусировавшись на её лице. Руки он положил на колени, пальцы расслаблены, дыхание ровное и глубокое.

— Начинаем, — сказал он негромко. — Разумовский, следите за показателями. Если пульс превысит сто двадцать или давление упадёт ниже девяноста, немедленно сообщите.

— Понял.

Я занял позицию у мониторов, но моё внимание было сосредоточено совсем на другом. Сонар активировался почти автоматически, разворачиваясь в моём сознании, как радар, который сканирует окружающее пространство.

Шпак положил пальцы на виски Вероники и закрыл глаза.

И я увидел.

Не глазами — Сонаром. Увидел, как от его пальцев потянулись тонкие нити Искры, фиолетовые, мерцающие, похожие на щупальца медузы. Они осторожно проникали сквозь кожу, сквозь кость, погружаясь в мозг Вероники, ощупывая, исследуя, картографируя.

Тут я увидел паразита.

Он был там, внутри, свернувшийся клубком в самом центре её сознания. Фиолетовый, пульсирующий, с десятками тонких корней, которые расходились во все стороны, как корни дерева. Эти корни проросли в память, в эмоции, в глубинные структуры личности. Они были повсюду, и вырвать их, не повредив ничего вокруг, казалось невозможным.

Как занозу, по словам Серебряного, точно не получится.

— Вот это тварь, — прошептал Фырк в моей голове. Он материализовался где-то рядом, невидимый для Шпака, и тоже наблюдал за происходящим. — Я видел паразитов раньше, но этот… этот особенный. Смотри, как глубоко он пустил корни. Профессиональная работа, двуногий. Кто-то очень опытный его установил'.