В кружке и впрямь обнаружился компот из сухофруктов, в котором плавали какие-то листья. Он ел медленно, чувствуя, как желудок сводит от голода, но каждую ложку приходилось запихивать насильно. Потому что и здесь пованивало, как на станции…

Воронцов отодвинул миску, встал, подошел к окну. На западе, за лесом, полыхало зарево. Минск горел? Или что-то перед Минском? Он стоял, смотрел на это зарево и думал о том, что двадцать лет назад его отец шел на Орел с белой армией.

Шел, чтобы спасти Россию от большевиков. Не дошел. Расстреляли. А теперь он, сын полковника Семеновского полка, идет туда же, но с другой стороны. И с другим заданием. В дверь постучали. Три коротких, два длинных. Условный стук.

— Войдите, — сказал «инженер-путеец», отходя от окна.

Вошел Сидор. Оглядел комнату, стол с остатками еды, чемодан на койке.

— Как устроились?

— Нормально.

— Завтра в четыре утра выезжаем. До линии фронта километров двадцать. Дальше — пешком. Легенду повторите.

— Путеец из отдельного батальона НКПС, отбился от своей части, ищу своих. Документы при мне.

— Надеюсь, они у вас не с никелированными скобками? — с усмешкой произнес Сидор, и, помолчав, добавил: — Только русские все равно не дураки. Прифронтовую полосу прочесывают плотно… Если поймают, могут и не поверить вашей ксиве…

— Надеюсь, что не поймают.

— Как скажете. — Проводник повернулся к выходу, но на пороге остановился. — Вижу, не дохлебали щи, герр Вебер… Напрасно. Понимаю, воняет… У нас тут два дня назад разбомбили санитарный поезд с ранеными. Сгорели все. Теперь вот ветром тянет от станции… Советую привыкать…

Он вышел. Воронцов лег на кровать, закрыл глаза. Перед внутренним взором вставали картины, которым он не был свидетелем, но легко мог представить. Горящий санитарный поезд. Крики раненых, которые не могут выбраться из огня. Вонь паленого человеческого мяса…

Он понимал, что это война. Вот только почему-то сейчас, в этой комнате, в старом доме, где должно пахнуть деревом, старыми обоями и кислыми щами, воняло смертью. И некуда деваться от этой вони…

— Господи, — прошептал он одними губами, сам не понимая, к кому обращается. — Господи, прости…

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Орши. 7 августа 1941 года.

Грибник вошел в палатку, когда я уже собирался отдать распоряжения отыскать его. Выглядел он озабоченным, но не тревожным, а скорее, сосредоточенным, как человека, который получил новую информацию и осмысливает ее.

— Георгий Константинович, — сказал он, опускаясь на ящик. — Новости от Брайтенбаха.

Я отложил карандаш:

— Докладывайте.

— Наш источник передал уточнение, что агент Скорцени не будет переходить линию фронта как немецкий инженер. Документы на имя Вебера нужны только для того, чтобы добраться до Минска. Дальше — другая легенда.

— Это понятно, — сказал я. — И какая же?

— Красноармеец из частей НКПС, отставший от своего подразделения. Имя, фамилия, отчество его собственные. Воронцов Владимир Сергеевич. В двадцатом году уехал с матерью в эмиграцию. Отца, полковника лейб-гвардии Семеновского полка, расстреляли в девятнадцатом.

— Значит, советским гражданином Воронцов не был?

— Не был, Георгий Константинович. Место рождения — Казань. Год рождения — 1901-й. При нем должны быть красноармейская книжка и справка о ранении. Все, что нужно, чтобы легализоваться на нашей стороне.

Я кивнул.

— Стандартный прием, — сказал я. — Переодеть своего человека в нашу форму, снабдить нашими документами. При переходе он не будет вызывать особых подозрений. Мало ли отставших после боев. А если его проверят, он скажет, что служил в такой-то части, попал под бомбежку, отстал, ищет своих.

— Именно, Георгий Константинович. И главное — его не смогут проверить быстро. Части, в которой он якобы служил, может уже не существовать, или она на другом участке фронта, или документы потеряны.

— Как бы то ни было, — сказал я. — его должны взять ваши люди, а не фронтовые особисты.

— Возьмем, — твердо сказал Грибник. — Мы знаем, когда он выехал, знаем маршрут, знаем легенду. Встретим.

— Как именно?

— Брайтенбах передал, что смена легенды должна произойти до того, как он окажется в районе Минска. Оттуда он пойдет к линии фронта пешком, с проводником из местных. Переход запланирован в нейтральной полосе, на участке, где оборону держит 13-я армия. Мы предупредим тамошний особый отдел. Его люди будут ждать.

— А если он пойдет не через позиции Филатова?

— Другого пути у него нет. Немцы полагают, что 13-армия после боев с танковой группой Гёпнера понесла самые большие потери, следовательно этот участок они считают наиболее уязвимым. Скорцени не дурак, он выберет то место, где его агенту легче будет пройти.

— Значит, так, — сказал я. — Свяжитесь с особым отделом 13-й армии. Пусть выделят разведчиков и сотрудников особого отдела, постадят их в засаду на всех вероятных маршрутах перехода. Воронцова надо брать, понятно, живым, но без шума.

— Понял, Георгий Константинович.

— И вот еще что, — сказал я. — Если он действительно переодет в красноармейца, вряд ли будет стрелять и вообще сопротивляться. Он же не диверсант, его задача уцелеть и добраться до цели. А значит, пойдет спокойно, сдастся, когда прихватят, и начнет излагать легенду.

Грибник усмехнулся:

— Именно так, Георгий Константинович. Только взять его должны, все-таки не разведчики с особистами, а мои люди.

— Хорошо. — Я подошел к столу, взял кружку с остывшим чаем, отхлебнул. — Действуйте, товарищ Грибник. И помните, нам нужен этот человек живым. И нужна информация, которой он владеет.

— Будет сделано, Георгий Константинович.

Грибник вышел. Я остался один, глядя на карту, где на позициях 13-й армии Филатова сейчас, наверное, уже готовились к ночному патрулированию. Люди в плащ-палатках, с автоматами и рацией, которые должны были взять того, кто шел по мою душу.

— Сироткин! — крикнул я. — Связь с командармом Филатовым.

Адъютант, прихрамывая, подошел к телефону. Через минуту протянул трубку.

— Генерал-лейтенант Филатов на проводе, — раздалось в наушнике.

— Петр Михайлович, — сказал я. — У тебя на участке сегодня-завтра могут появиться гости. Точнее — гость. По документам Владимир Сергеевич Воронцов, путеец из формирований НКПС, якобы, отставший от части.

— Понял вас, Георгий Константинович.

— Возьмут его мои люди, но ваши особисты и разведчики должны зафиксировать факт перехода линии фронта, взять под наблюдение и обеспечить, чтобы никто моим не помешал.

— Ясно, товарищ командующий. Сделаем.

— Действуйте.

Прифронтовая полоса, нейтральная зона между советскими и немецкими позициями. 8 августа 1941 года.

Воронцов шел уже третий час, время от времени замирая и опускаясь на землю. Почва была влажной, холодной, пахла прелыми листьями и еще чем-то кислым, въедливым. Где-то впереди, в темноте, находились позиции русских. Позади, за лесом, остались немцы.

Он в очередной раз замер, прислушиваясь. Тишина. Только ветер шуршал листвой да где-то далеко ухала артиллерия, уже непонятно чья. В кармане гимнастерки лежали документы на его собственное имя. Все что было на инженера-путейца Вебера, осталось в старом доме.

Сейчас при нем было все, что нужно, чтобы убедить русских, что он свой… Воронцов усмехнулся в темноте. Какой же он свой? Он — немецкий агент, идущий, чтобы нагадить своей Родине еще больше…

Впереди хрустнула ветка. Воронцов замер, вжался в землю. Кто-то шел. Осторожно, крадучись, как ходят те, кто знает, что ночью в прифронтовом лесу можно умереть, даже не заметив сего прискорбного факта.

— Стой! Руки вверх! — негромко приказали по-русски.

Агент был готов к этому, но все равно вздрогнул. Он выпрямился, поднимая руки.

— Топай сюда!

Воронцов зашагал на голос, подняв руки еще выше. Из темноты выступили трое. В плащ-палатках, с автоматами, не знакомой агенту конструкции. Один подошел ближе, посветил фонариком в лицо.