Воронцов помолчал, собираясь с мыслями, глядя на тусклый огонек папиросы, которую ему дал госбезопасник, и думал. Мать перед смертью прошептала: «Если сможешь, вернись в Россию, сынок…»… Вот он и вернулся…

— Три дня назад Скорцени внезапно вызвал меня на конспиративную квартиру, — заговорил он. — Гауптшарфюрер сам со мной беседовал. Сказал, что у него есть особое задание. Как раз подходящее для человека, который хорошо знает Россию…

Грибник слушал, не перебивая. «Лейтенант» стремительно строчил в блокноте. А шпион говорил о документах, о легенде, о маршруте, о способе связи, но все же чего-то не договаривал. Начальник особого оперативного отдела это чувствовал.

— Скорцени сказал, — сказал «Путеец» и голос его дрогнул, — что Жуков — это главная угроза для Рейха. Что если я смогу его вывести из игры, война вернется в русло, начертанное фюрером… Что меня ждет награда, дом в Баварии, деньги…

— И вы поверили? — спросил майор.

Воронцов усмехнулся горько:

— Я хотел верить. Я хотел отомстить. За отца, за мать, за Россию, которую у меня украли. А теперь… теперь я не знаю, кому мстить. И за что.

Грибник многозначительно посмотрел на стенографиста. Тот поднялся, закрыл блокнот и вышел прочь.

— А теперь, «Путеец», расскажите, какое задание дал вам ваш второй и главный хозяин?

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Орши. 9 августа 1941 года

Я наносил на оперативную карту позиции противника, которые за последние дни почти не изменились. Да, по сообщениям разведки, наземной и воздушной, немцы подтянули резервы, перегруппировались, но наступать не спешили. Они ждали.

Чего? Может быть, еще подкреплений. Может быть, момента, когда мы выдохнемся. А может быть, они просто боялись. Маландин, вернувшийся с передовой, подошел, встал рядом. Голова у него все еще была забинтована после бомбежки, но держался он молодцом.

— Гёпнер вчера перебросил две дивизии на северный фланг, — принялся докладывать он. — Клейст сосредоточил танки южнее Березины. Филатов докладывает, что активность вражеской разведки возросла. Похоже, готовятся к новому удару.

— Пусть готовятся, — сказал я. — У нас теперь есть чем их встретить. Лукин развернул 16-ю армию на флангах, сибиряки Швецова вошли в соприкосновение с противником под Оршей. Ополченцы Пронина держат центр. Не прорвут фрицы.

— А Минск? — спросил начштаба. — Что будет с городом?

Я посмотрел на карту, где Минск был отмечен черным кружком. Город, который мы не смогли удержать, но и не отдали врагу. Он висел там, между нашими и немецкими позициями, как заноза, как укор, как надежда.

— Минск держится, — ответил я. — Его не взяли. Он — в блокаде.

Это было правдой, но не всей. Немцы вошли в Минск в конце июля. Вошли, но не захватили. Город не пал. Он сопротивлялся. Из подвалов, из развалин, из заводских цехов, которые не успели эвакуировать, били винтовки и пулеметы. На улицах рвались гранаты.

В подворотнях гибли немецкие патрули. Минск стал ловушкой, мешком, который армии группы «Центр» не могли ни захватить, ни обойти. Разгром 2-й танковой группы, задуманный и осуществленный мною, вынудил их вывести войска из столицы советской Белоруссии.

Еще три дня назад Филатов доносил: «Противник несет потери в городских кварталах. Уличные бои продолжаются. Население эвакуировано практически полностью. В городе остались только те, кто не может или не хочет уходить. Они дерутся».

И они дрались. Тысячи городских партизан, возглавляемые подпольным комитетом партии, которые не ушли из Минска, остались в подвалах, в развалинах, в подземных переходах. Рабочие, студенты, старики.

И военнослужащие регулярных частей, которые не успели отступить и не захотели сдаваться. Они держали город, пока мы перегруппировывались, покуда подтягивали резервы и копили силы для контрудара.

Немцы наступая на Минск, думали, видать, что это будет легкая прогулка. Они ошиблись. Город встретил их огнем. Каждый дом, каждая улица, каждый подвал стали крепостью. Фашисты несли потери, которых не ожидали.

Их танки не могли развернуться в узких улицах. Их пехота гибла от пуль, летевших из окон, из подвалов, из-за углов. Повторялся, хоть и в меньших масштабах, подвиг Сталинграда из другой версии истории.

И в начале августа, когда Гудериан рвался к Днепру, Минск был у него в тылу. Фрицы не могли его взять, но и не могли его оставить. Город висел у них за спиной, как гиря, как напоминание о том, что эта война не будет легкой.

А потом 19-й и 22-й мехкорпуса ударили с флангов, разгромили Гудериана, отбросили немцев от белорусской столицы. Кольцо вокруг Минска, которое немцы пытались замкнуть, превратилось в полукольцо.

С востока город прикрывали мы. С запада, севера и юга его охватывали немцы, выведя то, что еще можно было вывести. Получалась довольно странная с оперативно-тактической точки зрения картина. Эдакий слоеный пирог из наших и вражеских частей.

— Георгий Константинович, — подал голос Сироткин, стоявший у входа. — Связь с Минском. Комендант города на проводе.

Я взял трубку, помедлил секунду.

— Слушаю.

— Товарищ командующий! — голос, звучавший в трубке был хриплым, усталым, но бодрым. — Докладывает комендант Минска полковник Миронов. Немцы сегодня трижды пытались прорваться к окраинам. Отбили. Потери есть, но город держим.

— Молодцы, — сказал я. — Как люди? Как настроение?

— Люди держатся, товарищ командующий. Патроны есть, гранаты есть. Еды… с едой напряженно, но не голодаем. Кое-что успели запасти. Главное — вода. Колодцы гады отравили, водопровод разбит. Пьем из Свислочи, фильтруем.

— Воду мы вам вряд ли подбросим, а вот продукты и боеприпасы доставим самолетами. Держитесь, Миронов. Помощь будет.

— Спасибо, товарищ командующий. Не подведем.

Я положил трубку. Маландин смотрел на меня вопросительно.

— Вот видите, держатся минчане, — сказал я. — Хотя немцы лезут на рожон.

Я снова подошел к карте, разглядывая «слоеный пирог» из наших и немецких позиций. Да, я думал, что город придется оставить. Более того, настаивал на этом, но минчане своей отчаянной борьбой не поддержали этого решения.

И правильно сделали, как я вижу теперь. Каждый день, каждый час, каждую минуту, пока Минск держался, немцы не могли при всем желании двинуться дальше, к Смоленску. Они были скованы, привязаны к этому городу, который висел у них на шее, как жернов.

— Герман Капитонович, — сказал я. — Передайте Филатову, пусть готовит прорыв к Минску с востока. Лукину — ударить с севера. Коробкову — отвлекать Клейста на Березине. Мы должны вырвать город из этого полукольца. Оставить его за собой.

— Когда мы сможем это сделать, товарищ командующий? — спросил начштаба.

— Пока запланируем, через неделю. Может, чуть больше. Немцы сейчас перегруппировываются, подтягивают резервы. Если мы ударим раньше, чем они закончат, у нас есть шанс.

Лесной массив восточнее Орши, землянка особого отдела. 9 августа 1941 года

Воронцов вздрогнул. Глаза его, только что смотревшие на Грибника с обреченной покорностью, вдруг стали настороженными, звериными. Не обманула особиста его показная готовность к сотрудничеству.

— Второй? — переспросил он. — О чем вы?

Майор не торопился с ответом. Он снова достал папиросу, прикурил, но не отдал на этот раз пленному, а выпустил струю дыма в низкий потолок землянки. Движения его были спокойны, даже ленивы, но глаза не отрывались от лица допрашиваемого.

— Вы хороший агент, Воронцов, — сказал он. — Настоящая школа. Скорцени вами должен быть доволен. Документы, легенда, маршрут — все продумано, все выверено. Обычный красноармеец, отставший от части, ищущий своих. Никакого оружия, ничего лишнего. Чистая работа. — Он помолчал, затягиваясь и продолжил: — Только вот незадача. Скорцени — это человек Йоста, доставшийся в наследство Шелленбергу, а Йост уже однажды ошибся с Жуковым, но ловко перевел стрелки на своего заместителя. И теперь, когда фюрер не в духе, Шелленбергу нужна реабилитация. А вот Мюллер… Он человек другой. Он не верит в перевербовку. Он верит в пулю, или в яд, или в нож, что попроще.