Однако я видел донесения разведки. Читал в них, как немецкие танкисты, не встречая серьезного сопротивления последние два дня, начали вылезать из машин, разводить костры, мыться в ручьях и речушках. Иначе говоря, терять бдительность.

Ознакомился я и со сводками о нехватке горючего в передовых частях вермахта. Видел, как их знаменитое люфтваффе — все реже появляется над полем боя, улетая бомбить уже глубокие тылы, а там нарываясь на хорошо организованную ПВО.

Немцы считали, что уже сломали хребет Красной Армии. Они по-настоящему еще и не нюхали, что такое ненависть к врагу русского воина. Да и не только воина. «Вставай страна огромная…» — это не только призыв, это руководство к действию.

— Георгий Константинович, — обратился ко мне Ватутин. — А если немцы успеют вырваться? Если стянут резервы?

— Не успеют, — ответил я, глядя на синие стрелы, которые уже казались не угрозой, а добычей. — Их командование уверено в победе. Они будут драться за каждый километр, пока не окажутся в полном кольце. А резервы… Их резервы далеко. Им придется пробиваться через наш фронт, который завтра снова станет сплошным.

Я подошел к перископу. Наверху была ночь, но где-то там, в этой темноте, двигались к исходным позициям наши танки. «Тридцатьчетверки» и «КВ», уцелевшие в первых боях и новые. Шагали пехотинцы, вчерашние оборонцы, получившие приказ наступать.

Тягачи тащили орудия. Грузовики везли боеприпасы. Санитарные машины подтягивали к линии фронта медперсонал и оборудование полевых госпиталей. Грозная сила накатывала с востока. И нельзя было ее разбазарить попусту.

Завтра, 29 июня 1941 года, под Луцком и Дубно начнется не просто контрудар. Начнется первое в этой войне крупное окружение немецких войск, самоуверенностью своих командиров загнанных в ловушку.

И наши бойцы измотанные, истекающие кровью, но не сломленные, должны были эту ловушку захлопнуть. Я вернулся к столу, взял карандаш и твердой, жирной линией соединил две точки на карте — Вербу и Кременец. Получился красный полукруг, готовый сомкнуться вокруг синих стрел.

— Передайте в войска, — сказал я. — Отступление прекратить. Сосредоточить силы на уничтожении прорвавшихся частей противника. Пусть фрицы почувствуют, что такое советский котел… И еще. Я буду руководить операцией непосредственно. Свяжите меня с передовыми КП Рябышева и Карпезо. Отсюда, из этой дыры, я уже ни черта не вижу.

В подземелье повисла напряженная тишина. Ватутин первым нарушил ее:

— Георгий Константинович, это невозможно. Ваше место здесь. Отправляться на передовую, это неоправданный риск…

— Неоправданный риск, говорите? — перебил я его. — Там, наверху, каждый командир роты рискует жизнью. Каждый танкист идет на смерть по моему приказу. А я буду тут сидеть, как крот в норе, и принимать к сведению факт гибели наших дивизий? Нет. Операция слишком сложна, Николай Федорович. Нужен глаз да глаз, чтобы видеть, где проседает удар, где фриц оголил фланг. Здесь, по проводам и шифровкам, опоздаешь с приказами на полдня. За полдня котел развалится.

Я уже снимал с вешалки кожаную куртку.

— Товарищ Ватутин, всю координацию действий фронта поручаю вам. Держите связь с командирами и Москвой. А я поеду к Рябышеву. Он на острие удара. Если Рябышев пробьется к шоссе, считай, полдела сделано.

Грибник шагнул вперед:

— Товарищ командующий, разрешите сопровождать?

— Нет. Вы остаетесь здесь. Подготовьте группу охраны на трех «Доджах», — ответил я. — И наладьте связь. Чтобы я в любой момент мог говорить с Ватутиным и другими командирами.

Я видел своих штабных — усталые, осунувшиеся, но в глазах у каждого читалось недоумение. Командующий фронтом бросается в самое пекло, когда решается судьба операции, но видел я и понимание. Они на моем месте, наверняка, поступили бы так же.

Через час наш небольшой кортеж, три темно-зеленых «Доджа ¾», которых бойцы уже успели прозвать «Додиками», с затемненными фарами, вырвался из лесного массива, скрывавшего вход в «Узел-1», и помчался по разбитому проселку на северо-запад.

В головной машине сидел я, рядом — шофер, позади адъютант Сироткин и радист с портативной станцией. Ночь была темной, безлунной. С запада, со стороны Луцка, небо полыхало заревом — горели деревни, горела техника.

Воздух даже здесь, в двадцати километрах от передовой, гудел от отдаленной канонады. Это был не сплошной гул, а прерывистый, с разной тональностью, где-то била тяжелая артиллерия, где-то ухали мины, где-то сухо и часто стучали пулеметы.

— Быстрее, — бросил я шоферу, молоденькому сержанту, который вжимался в баранку. — Нам нужно быть у Вербы до рассвета.

Машина рванула, подпрыгивая на колдобинах. Я прикрыл глаза, мысленно прокручивая карту. Переправы через Стырь… Мост должен быть цел, саперы докладывали… Если нет — потеряем час на поиск брода. За это время разведка врага может обнаружить сосредоточение корпуса…

Внезапно слева, со стороны темного леса, ударила короткая, яростная очередь. Пули прошили борт «Доджа», звонко ударив по бронелисту за спиной. Шофер инстинктивно рванул руль вправо, машина занесло.

— Диверсанты! — крикнул Сироткин, расстегивая кобуру.

— Не останавливаться! — скомандовал я. — Прорываться! Охрана прикроет!

Сзади, с турелей, установленных в кузовах второго и третьего «Додиков», брызнули огненные языки пулеметных очередей, поливая свинцом опушку леса. Наша машина, паря пробитым радиатором, выскочила из-под обстрела. Через минуту все стихло.

— Раненые есть? — спросил я, оборачиваясь.

— Нет, товарищ командующий, — отозвался радист, прижимая ладонь к поцарапанному осколком стекла виску. — Пронесло.

Это было предупреждение. Война повсюду. У нее нет тыла. И все же мы добрались до командного пункта 8-го мехкорпуса на рассвете. Он располагался в капитальном блиндаже на окраине леса, в километре от села Верба.

Генерал-майор Рябышев, красноглазый от бессонницы, но едва ли не в отутюженном танкистском комбинезоне, увидев меня, на секунду остолбенел, будто узрел привидение.

— Товарищ командующий округом… Не ожидал…

— Я не опоздал? — перебил я, окидывая взглядом карту, разложенную на ящиках из-под снарядов.

— Нет… То есть, танки на исходных. Пехота ждет приказа. Артиллерия готова к артподготовке. Ждем сигнала.

Я подошел к карте. Все было так, как мы планировали. Синяя жирная стрела, обозначающая немецкую группировку, ушедшая далеко на восток, к Луцку. И наш красный ударный клин, готовый рубануть в ее основание.

— Сигнал будет через сорок минут, — сказал я. — Как только рассветет окончательно. Я остаюсь здесь, на вашем КП. Начинайте.

Ровно в 05:20 утра 29 июня 1941 года земля содрогнулась. Не от немецких бомб, а от залпов нашей артиллерии. Сотни стволов открыли огонь по переднему краю и тылам противника.

Потом, с ревом моторов и лязгом гусениц, из леса выползли танки. Они двигались редкими цепями, используя каждую складку местности, как укрытие. За ними, на броне и своих двоих, пошла пехота.

Я стоял у входного проема блиндажа, вглядываясь в поднимающееся над лесом багровое зарево. В ушах стоял грохот. По рации докладывали:

— «Молот-1» вышел на рубеж атаки… Встретил организованный огонь… Несу потери… Прорываемся…

— «Молот-2» обходит с севера, сопротивление слабее…

Голос Рябышева, хриплый от напряжения, отдавал приказы, перебрасывая резервы туда, где наш контрудар пробуксовывал. Впрочем, редко где. Немцы явно были не готовы к тому что наши танки окажутся практически у них в тылу.

Это не было красивое, сокрушительное наступление образца осени 1944 года. Это был тяжелый, кровавый прорыв. Наши танки горели. Пехота залегала под шквальным огнем, но никто не останавливался. Бойцы ползли вперед, метр за метром, выгрызая победу.

К полудню первый эшелон корпуса вышел к шоссе Луцк — Дубно. Немцы, наконец осознав угрозу, бросили в контратаку все, что было под рукой. Зенитные орудия, охранные части, даже строительные батальоны. Завязался встречный бой не на жизнь, а на смерть.