— Активность минимальная, — комментировал Семён, заглядывая мне через плечо. — Это даже не полноценные волны, так, еле заметные колебания. Но она есть, Илья! Есть! Это не изолиния, это не «овощ», как говорил Гаранин! Там что-то происходит!

Я кивнул, продолжая изучать распечатку. Семён был прав. Активность была минимальной, на грани чувствительности аппаратуры, но она была. Мозг Бореньки не умер полностью. Там ещё теплилась искра, и моя задача была раздуть её обратно в пламя.

— Хорошая работа, — сказал я. — А что насчёт МРТ?

— Записал на раннее утро, на семь тридцать. Это первый свободный слот, раньше никак. — Семён замялся. — Кстати, пока вас не было, опять прибегал Гаранин. Увидел распечатку ЭЭГ, которую я оставил на посту, схватил её, поизучал минуты две с видом эксперта, а потом фыркнул что-то про «артефакты» и «помехи аппаратуры» и ушёл писать очередную жалобу.

— Пусть пишет, — пожал я плечами. — У нас есть работа поважнее, чем отвечать на жалобы.

Мы обменялись усталыми, но понимающими улыбками. Улыбками людей, которые вместе делают что-то важное, несмотря на сопротивление системы.

— Семён, иди отдохни, — сказал я. — Ты сегодня хорошо поработал. Утром нам понадобятся свежие головы.

— А ты?

— Я… — начал я и вдруг почувствовал, как всё тело пронзила острая, почти болезненная волна голода. Адреналин, который держал меня на ногах последние несколько часов, наконец отпустил, и организм немедленно напомнил о своих потребностях. — Я, пожалуй, сначала поем.

Ночная столовая больницы была почти пустой. Только какая-то медсестра дремала над чашкой остывшего чая в углу, да буфетчица, которая работала здесь, кажется, с основания больницы, лениво посмотрела на меня и вернулась к просмотру телеперадачи.

Но когда я подошел все изменилось.

— О, Илья Григорьевич, — она подняла на меня уставшие, но добрые глаза и узнала. — Ночная смена? Голодный небось?

— Как волк, — признался я.

— Сейчас организуем. Садись, милок.

Через пять минут передо мной стояла тарелка картофельного пюре с двумя сосисками, стакан компота и кусок чёрного хлеба. Простая, больничная еда, та самая, которую обычно критикуют все пациенты и которую через неделю начинают вспоминать с ностальгией.

Но в тот момент она показалась мне самой вкусной едой на свете.

Я ел медленно, смакуя каждый кусок, чувствуя, как тепло разливается по измученному телу. За окном столовой небо постепенно светлело, переходя от чёрного к тёмно-синему, потом к серому.

После еды я добрался до ординаторской на автопилоте. Усталость наваливалась волнами, всё сильнее и сильнее, и последние метры я преодолевал практически вслепую.

Старый продавленный диван в углу ординаторской показался мне в тот момент королевской кроватью. Я упал на него, не снимая халата, и мгновенно провалился в глубокий, без сновидений, сон.

Меня разбудила рука на плече. Чьи-то пальцы осторожно, но настойчиво трясли меня, вырывая из объятий сна.

— Подъём, спаситель человечества.

Знакомый голос. Я открыл глаза и увидел над собой лицо Игоря Степановича Шаповалова. Он выглядел отдохнувшим и бодрым, и на его губах играла лёгкая усмешка.

— Думал, я один тут ночую на работе? — он протянул мне руку и помог сесть. — Мой кабинетный диван ещё хуже этого, поверь. Там пружины торчат в таких местах, что утром чувствуешь себя как после допроса с пристрастием.

Я потёр лицо руками, пытаясь прогнать остатки сна.

— Игорь Степанович… Который час?

— Девять утра, — его лицо посерьёзнело. — И тебя срочно вызывает Кобрук. Очень срочно.

Что-то в его тоне заставило меня окончательно проснуться. Это было не обычное «тебя хочет видеть начальство», это было «готовься к неприятностям».

— Что случилось?

— Не знаю точно, — Шаповалов покачал головой. — Но к ней с утра пораньше заявился какой-то полицейский капитан. И она после этого сразу же послала за тобой.

Капитан Лапин? Полиция. Расследование.

Я быстро привёл себя в порядок, насколько это было возможно. Умылся холодной водой в туалете, пригладил волосы, выпил полстакана воды из-под крана. Этого было недостаточно, чтобы выглядеть прилично, но достаточно, чтобы не выглядеть совсем уж развалиной.

Кабинет главврача располагался на втором этаже административного крыла. Я шёл туда, и с каждым шагом предчувствие неприятностей становилось всё сильнее. Что-то подсказывало мне, что этот разговор не закончится ничем хорошим.

Когда я вошёл в приёмную, секретарша посмотрела на меня с выражением сочувствия. Это было плохим знаком.

— Проходите, Илья Григорьевич, — сказала она. — Вас ждут.

Я толкнул дверь кабинета и вошёл.

Анна Витальевна Кобрук сидела за своим массивным дубовым столом, и её лицо было напряжённым, замкнутым. Рядом с ней, в кресле для посетителей, сидел капитан Лапин в форме. Он встал при моём появлении и кивнул.

— Доброе утро, мастер Разумовский.

— Доброе утро, капитан, — я посмотрел на Кобрук. — Вы хотели меня видеть, Анна Витальевна?

— Присядь, Илья, — она указала на свободное кресло. — Разговор будет не из приятных.

Я сел, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Капитан Лапин откашлялся.

— Илья Григорьевич, я здесь с официальным визитом, — начал он. — По вчерашнему инциденту в квартире гражданина Орлова было возбуждено административное расследование. Стандартная процедура, когда имеет место применение силы и последующая госпитализация пострадавших.

— Я спасал жизнь, — сказал я ровным голосом. — Борис Жорин, сосед Орловых, пережил остановку сердца. Я проводил сердечно-лёгочную реанимацию.

— Это я понимаю, — Лапин кивнул. — И в своём рапорте я написал именно это. Но… — он замялся, — моё начальство хочет убедиться, что ваши действия не стали причиной этой остановки сердца. Что вы не спровоцировали приступ своим… вмешательством.

— Это абсурд, — вырвалось у меня.

— Возможно, — Лапин развёл руками. — Но процедура есть процедура.

Кобрук подняла руку, останавливая наш диалог.

— Это не всё, Илья. — Её голос был жёстким, официальным. — Мастер Гаранин, заведующий неврологическим отделением, подал на тебя две официальные жалобы. Первая за нарушение протоколов ведения реанимационных пациентов. Вторая за необоснованный риск для пациента и дачу ложных надежд его семье.

Я стиснул зубы, но промолчал. Гаранин. Старый индюк решил отомстить за то, что я посмел с ним не согласиться.

— А час назад, — Кобрук сделала паузу, и я видел, как ей тяжело произносить следующие слова, — в полицию поступило заявление от жены Жорина. Зинаиды Петровны. Она пришла в себя от шока и теперь утверждает, что ты напал на её мужа. Что твои действия спровоцировали у него сердечный приступ. Что ты избил его и поэтому он теперь в коме.

Зинаида. Та самая женщина, которая помогала Веронике, которая благодарила меня, которая смотрела мне вслед с надеждой. Она написала на меня заявление. Обвинила меня в нападении.

Мир вокруг меня словно замер на секунду.

— Илья, — голос Кобрук стал мягче, — я знаю тебя. Я верю тебе. Я знаю, что ты сделал всё возможное, чтобы спасти этого человека. Но… — она сделала глубокий вдох, — юридически ситуация патовая. У нас есть жалобы от заведующего отделением, есть заявление от родственницы пациента, есть полицейское расследование.

Она посмотрела мне прямо в глаза, и в её взгляде я увидел искреннее сожаление.

— С подачи капитана Лапина и во избежание конфликта интересов, я вынуждена официально отстранить тебя от ведения пациента Бориса Ивановича Жорина до окончания расследования.

Слова упали в тишину кабинета, как камни в воду.

— Анна Витальевна… — начал я, но она подняла руку, останавливая меня.

— Это не обсуждается, Илья. Это приказ. Ты можешь продолжать работать в больнице, вести других пациентов, но к Жорину ты не подходишь. Ни под каким предлогом. Его лечение будет вести… — она заглянула в бумаги на столе, — Мастер Гаранин. Как заведующий профильным отделением.