Начальник особого оперативного отдела кивнул, но промолчал.

— Если Ровецкий патриот второго типа и контактирует с британцами по убеждению, это опасно, — продолжал я. — Он может передавать им не только информацию, но и влиять на настроения в вверенных ему польских частях. А это — уже угроза нашим планам.

— Вы все-таки предлагаете его арестовать? — спросил Грибник.

— Нет, — покачал я головой. — Арест польского генерала, героя войны, вызовет слишком много шума. Это только подтолкнет его к британцам и создаст нам лишних врагов. — Я вернулся к столу, сел, снова взял стакан. — Мы поступим иначе, — сказал я, отхлебывая половину. — Дадим ему возможность продолжать контакты с британцами, но под нашим контролем.

— Вы хотите сделать из него двойного агента? — спросил Грибник.

— Скорее — агента влияния, — поправил я. — Пусть поработает для своей новой социалистической родины.

— Но ведь для этого нужно, чтобы человек действовал осознанно, товарищ маршал?

— Разумеется, — сказал я. — Мы должны его убедить.

— У вас есть мысли, как это сделать, товарищ маршал?

— Его природный польский патриотизм следует направить на достижение подлинной независимости Польши. Ведь в этом, товарищ Грибник, наши с ним интересы сходятся.

— Сходятся? — удивился старший майор государственной безопасности.

— Да, — кивнул я. — Он должен понять, что лишь при социализме Польша станет сильной и независимой. А вот американцы и британцы не дадут ей этого. Они уже однажды бросили Польшу в 1939-м. И Ровецкий это помнит. И он не дурак, понимает, что его западные «союзники» используют его в своих интересах, а не в интересах Польши.

— Полагаю, что понимает, товарищ маршал, — проговорил Грибник. — Во всяком случае, после нашей с ним встречи, Ровецкий не пытался восстановить свои прежние связи.

— Вот потому мы и не будем его вербовать, — сказал я. — Это бессмысленно. Ровецкий может упереться в силу своего характера. Мы сделаем иначе. Мы убедим его, что настоящий союзник Польши — мы. Что только Советский Союз гарантирует независимость Польши. Что американцы и британцы, если получат контроль, сделают из Польши свою колонию.

— Каким образом мы его убедим? — спросил начальник особого оперативного отдела.

— Через его собственные контакты, — ответил я. — Он общается со шведами. А через шведов — с британцами. Мы должны дать ему понять, что он не союзник Британии, а инструмент в ее политической игре. И что если он действительно хочет независимости для Польши, ему нужно выбирать сторону, которая эту независимость гарантирует.

— Ровецкий может не поверить нам, — возразил Грибник. — Он слишком хорошо знает историю отношений Польши и России.

— Значит, мы должны доказать это делом, — сказал я. — Показать ему, что мы готовы признать независимость Польши, ее границы, ее право на собственный путь развития. Не на словах, а на деле. И тогда он станет нашим агентом влияния. Сознательно. Потому что будет верить, что это правильно.

— Простите, товарищ маршал, — сказал старший майор госбезопасности, — но не в моей компетенции решать политические задачи государственного масштаба.

— Вам и не придется их решать, — сказал я. — Советское правительство сейчас ведет переговоры с правительством ПНР. В результате, которых, во-первых, будет объявлено о признании нерушимости польских границ. Заметьте, не на словах, а в официальном документе, который подпишут представители правительств СССР и Польши. Пусть Ровецкий увидит, что мы не претендуем на польские земли. Во-вторых, польскому правительству будет передан контроль над теми предприятиями на территории Польши, которые мы взяли под управление во время войны. Не над всеми сразу, но поэтапно. Пусть поляки ведут свою экономическую политику. В-третьих, будет предложено военное сотрудничество на равных со всеми другими социалистическими странами. Ровецкий, как военный, оценит это. И четвертое, самое важное. Не будет внешнего вмешательства в формирование польского правительства. Пусть поляки сами выбирают себе власть. Наше правительство может высказывать свое мнение, но не навязывать его.

— Вы думаете, этого достаточно, чтобы образумить Ровецкого и таких, как он? — спросил Грибник.

— Нет, — ответил я, — но начало будет положено. Готовьте его к отправке в Париж. Там он встретится с польской эмиграцией. Его задача — убедить ее, что единственный путь для Польши — сотрудничество с Советским Союзом, что Запад предал Польшу и продолжит предавать. И только наша страна — единственный гарант независимости и территориальной целостности.

— Его могут разоблачить.

— Тем лучше. В этом случае, он станет мучеником в глазах поляков, что тоже неплохо, — сказал я. — Впрочем, не думаю, что это случится. Ровецкий человек опытный. И у него будет мотивация.

— Сроки, товарищ маршал?

— Три дня, — сказал я. — Четвертого марта Ровецкий должен быть в Париже. У вас есть время подготовить легенду, документы, каналы связи. И проследите, чтобы он знал, что мы будем наблюдать за ним. Не угрожайте. Просто дайте знать, что от его действий зависит слишком многое.

Начальник особого оперативного отдела кивнул, пряча блокнот.

— Я понял, товарищ маршал. Займусь подготовкой немедленно.

Берлин. 1 марта 1942 года.

Штольц знал, что теперь его не оставят его в покое. И весь этот спектакль был затеян лишь для того, чтобы он вывел эту банду на Штейнера, вокруг которого закручивается что-то важное. Оперативник понимал, что его бывший сослуживец зачем-то нужен Вольфу.

Зачем? Выяснить это следовало как можно быстрее, но главное — доложить куратору. Нужно было связаться с Кравцовым, прямого доступа к которому у него и раньше-то не было, а сейчас тем более нельзя встречаться лично.

Он не стал возвращаться в прежнюю гостиницу. Поплутав до утра по берлинским улицам и убедившись, что его не пасут, вошел в гостиницу «Централь», снял номер, заперся и лег спать. И только выспавшись, с ясной головой набрал номер, который знал наизусть.

— Слушаю, — ответили на том конце провода.

— Говорит младший советник Внешнеторговой палаты, — произнес Штольц кодовую фразу. — Нужно встретиться. Срочно.

— Опять? — удивился Пауль. — Ты знаешь, что это небезопасно?

— Знаю, — отрезал оперативник, — но дело важное.

На другом конце провода молчали. Штольц слышал, как Пауль вздыхает, как скрипит стул под его весом и впервые задумался о том, что совершенно не знает, что собой представляет его связной.

— Хорошо, — сказал Пауль наконец. — Сегодня в восемь вечера. В том же месте, где ты не посмотрел кино. Приходи один.

— Буду, — ответил Штольц и положил трубку.

Он сел на кровать, прокручивая в голове события последних часов. Встреча с «майором Вайсом», фотография Штейнера, отнятый и возвращенный конверт с деньгами. Этот спектакль был рассчитан на одного зрителя и зритель этот оставался пока в недоумении.

Он поднялся, подошел к окну. Из-за дождя на улице уже смеркалось, фонари зажигались один за другим, разгоняя серый берлинский сумрак. Штольц посмотрел на часы — до встречи с Паулем оставалось всего полчаса. Времени было достаточно, чтобы подготовиться.

Штольц проверил содержимое карманов. Конверт с деньгами, фотография Штейнера, ключи от номера. Все на месте. Оперативник вышел из гостиницы, купил на углу газету и зашел в кафе, где заказал кофе.

Он делал вид, что читает, но на самом деле следил за улицей. Никаких подозрительных фигур, никаких машин, которые могли бы принадлежать слежке. Похоже, его действительно оставили в покое — или просто ждали, пока он сам выведет их на связного.

В восемь вечера Штольц был у кинотеатра «Ufa-Palast am Zoo». Заходить внутрь не стал, торчал у афишной тумбы, делая вид, что изучает программу. Через несколько минут к нему подошел невысокий мужчина в поношенном пальто и шляпе, надвинутой на глаза. Пауль.

— Не оборачивайся, — сказал он тихо, становясь рядом и тоже уставившись на афишу. — Говори быстро. Что случилось?