— Похвально, — отозвался я.

А сам подумал, что такие командиры золотой фонд Красной Армии. Таких, как он надо растить, поощрять, выдвигать. Записал в блокноте: «Капитан Рыбаков — перспективен. Рассмотреть на должность начштаба полка».

А потом я вел долгие вечерние разговоры с командирами дивизий, корпусов в их штабах. На столах карты, пайковые сто грамм «для сугреву», горький чай. Говорили не об отчетности, а о войне. О том, что видели на Халхин-Голе и Финляндии.

Японская пехота лезла напролом, а наши, не имея порой четкого приказа, топтались на месте. Финны, при всех недостатках в вооружении и меньшей численности, прекрасно владели обстановкой. Одни «кукушки» сколько крови попили.

Заходила речь и о том, как действуют войска Вермахта. Его танковые клинья прорывают линию фронта противника и заходят к нему в тыл, чтобы довершить разгром. По глазам участников таких посиделок было видно, что они не хотят такой участи для себя.

— Не будем готовиться к прошлой войне, — говорил я им. — Будем готовиться к той войне, которую ведут они. Только делать будем лучше.

К концу месяца сложилась картина не радужная, но и не безнадежная. Каркас армии есть. Людей, способных драться и думать, достаточно. Только все это опутано паутиной рутины, нехватки, очковтирательства.

Нужно было не просто требовать. Нужно было ломать, выжигать, перестраивать на ходу. И времени на это катастрофически не хватало. Возвращаясь поздно вечером в штабном автомобиле, я смотрел на темные силуэты полей и лесов за окном.

Где-то там, за сотни километров, уже ковался тот самый молот, который должен был обрушиться на эти мирные, пропахшие полынью и пылью поля. И от того, успею ли я перековать свой щит в короткие месяцы, зависело все.

Конец июня. Район Дубно

Рассвет застал нас на деревянной вышке старого лесничества, что на взгорке над извилистой речкой Иквой. Внизу, в предрассветной сизой дымке, лежала волнистая, пересеченная балками и перелесками равнина.

Это место словно было создано для проведения учений для танковых соединений. Воздух был прохладен и звонок. Я поднес к глазам бинокль. Не для того, чтобы что-то разглядеть, все это я уже видел, а чтобы почувствовать масштаб.

— Начинаем, — сказал я, не оборачиваясь.

Позади, в наскоро сколоченной бревенчатой будке, загроможденной столами с картами и ящиками аппаратуры, закипела работа. Это и был наш подвижной командный пункт. Задача, которую я поставил неделю назад, была проста. Проиграть первый день будущей войны на главном направлении. Их удар, наш ответ.

Гипотетический «противник», условная группа армий «Юг», обрушивался двумя мощными танковыми клиньями. Один с севера, от Владимира-Волынского на Луцк и Ровно. Второй южнее, от Тернополя на Дубно.

Цель прорыва заключалась в том, чтобы сходящимися ударами окружить и уничтожить наши армии прикрытия в лесисто-болотистом треугольнике между этими городами. Инсценировать то самое «котлостроительство», в котором немцы уже преуспели в Польше.

— Товарищ командующий! — обратился ко мне начальник оперативного отдела. — Штаб 5-й армии докладывает, что «противник» силами до трех танковых и двух моторизованных дивизий форсировал пограничную реку в районе Устилуга. Наши передовые части ведут сдерживающие бои, но несут потери. Запрос на разрешение на отход с рубежа на главную полосу обороны.

Я кивнул. Все правильно, это был лишь первый ход в затеянной мною игре. Все, что передавалось по связи, тут же наносилось цветными карандашами на огромную карту, висевшую на стене.

Выглядела она неприятно, потому что синие стрелы, обозначавшие «немецкие дивизии», уже впивались в нашу территорию. А ведь это были только учения с элементами оперативно-тактической игры.

— Разрешаю отход, но с условием, — откликнулся я, — необходимо вести подвижную оборону, изматывая противника на подготовленных в глубине рубежах. Приказываю командиру 15-го механизированного корпуса выдвинуть передовые отряды для контрудара во фланг наступающей группировке. Цель задержать, а не остановить. Выиграть время.

«Выиграть время». Это была ключевая мысль. Я знал, что сдержать первый, сокрушительный натиск всей массы их танков на границе будет невозможно. Значит, нужно было спланировать глубокий эшелонированный «разгром».

Сперва следовало вести подвижную оборону, нанося противнику короткие, болезненные контрудары отдельными механизированными дивизиями. Затем в ход пойдут главные силы наших мехкоропусов, которые должны были быть скрыты в глубине и обрушиться на растянувшиеся и уставшие немецкие клинья где-то здесь, в районе Дубно и Бродов.

— Связь со штабом 15-го мехкорпуса прервана! — доложил через полчаса связист, срывающимся от напряжения голосом. — Рация молчит. Пытаемся продублировать по проводной линии через узел в Луцке!

Вот она, первая и самая предсказуемая прореха в идеальном плане. Без связи нет управления. А без управления многотысячный механизированный корпус это лишь грозная толпа слепых железных монстров.

— Используйте все! — бросил я. — Мотоциклистов, делегатов связи на легковых машинах, даже условные сигналы ракетами, если придется! Командир должен получить приказ в течение часа! Пока вы его ищете, его корпус может быть разгромлен по частям!

Мы играли честно. Все «сбои» и «потери» вносились в игру без скидок. И они сыпались как из рога изобилия. «Авиация противника» вывела из строя ключевой телефонный узел под Львовом.

Полевые кабели, натянутые вдоль дорог, «рвались» под колесами наших же тыловых обозов, которые, нарушая маршруты, создавали пробки и неразбериху. Рации либо «забивались» помехами, либо их мощности не хватало для уверенной связи на марше.

К полудню картина на карте стала тревожной. Синие стрелы продвинулись вглубь дальше, чем предполагалось по нашему «оптимистичному» сценарию. Красные стрелы, изображающие наши контрудары, выглядели менее убедительными, запаздывали и часто упирались в пустоту.

«Противник», используя преимущество в мобильности и инициативе, уже ушел с этого места. Я вышел из душной будки, чтобы глотнуть воздуха и окинуть взглядом реальную местность, на которую мы накладывали наши умозрительные стрелы.

Внизу, по проселку, с грохотом и лязгом проходила колонна наших настоящих танков «БТ-7», поднимая невероятную пыль. Они шли на «ввод в прорыв». Однако, глядя на них, я видел то, что не было отмечено на карте.

Несколько машин отстали из-за неисправностей. Зенитного прикрытия нет. Разведка впереди это всего лишь пара броневиков, представляли собой хорошая мишень для танков или артиллерии «противника».

— Товарищ командующий! — обратился ко мне начальник штаба округа, его лицо было усталым и озабоченным. — По результатам первой половины дня… План контрудара срывается. Войска не успевают сосредоточиться в назначенных районах. Штабы теряют управление. Связь это наша ахиллесова пята. «Противник» же действует на редкость слаженно, его клинья режут нашу оборону именно по стыкам соединений.

— Я вижу, — коротко сказал я. — Это не недостаток плана. Это диагноз. Мы больны «неуправляемостью». Мы думаем и действуем слишком медленно для той войны, что нас ждет.

К вечеру, когда игра была окончена и «противник» условно вышел на рубежи южнее Киева, на КП собрались генералы, командиры штаба, командиры соединений, участвовавших в учении. Лица у всех были мрачные. Поражение, даже учебное, это всегда горечь.

— Так, — начал я, обводя их взглядом. — Ситуация ясна. Немец, если ударит так, как сегодня, то мы проиграли. Он будет здесь, — я ткнул пальцем в карту восточнее Дубно. — И не через неделю, а на третий- четвертый день. А наши укрепрайоны задержат его на часы, не более. Потому что он будет обходить их, а не ломиться в лоб. Наши танки будут вводиться в бой по частям, без связи, без разведки, и будут биты по одиночке. Наша авиация в первые же часы лишится полевых аэродромов и будет не в состоянии прикрыть войска.