— Смогу, — сказал он наконец. — Или умру, пытаясь. В любом случае, это будет интересно.

Следующие несколько часов были самыми интенсивными в моей медицинской практике. В обеих жизнях.

ПИТ превратился в улей. Я стоял в центре, как дирижёр оркестра, отдавая команды направо и налево. Медсёстры вешали капельницы с разными растворами — физраствор, плазма, альбумин, глюкоза.

Реаниматолог Антон следил за аппаратом ИВЛ, который мы подключили, когда дыхание Сергея Петровича стало совсем слабым. Лаборант прибегал каждые полчаса с результатами анализов.

А рядом со мной, у изголовья кровати, сидел Шпак.

Он положил руки на голову Сергея Петровича, закрыл глаза и погрузился в транс. Я видел через Сонар, как его мерцающая Искра мерцающая проникает в мозг пациента, находит вегетативные центры и обвивает их, как плющ обвивает дерево.

Он буквально взял на себя управление теми функциями, которые обычно выполняет автономная нервная система. Контроль сосудистого тонуса. Контроль сердечного ритма. Контроль перистальтики кишечника. Тысячи мелких, незаметных процессов, которые обычно происходят сами по себе, без участия сознания.

Теперь они все зависели от Шпака.

— Плазму быстрее на двадцать миллилитров в час! — крикнул я, глядя на инфузоматы. — Глюкозу медленнее на десять! И добавьте ещё один флакон альбумина!

Медсестра бросилась выполнять.

Я следил за показателями на мониторе, как ястреб следит за добычей. Каждое изменение, каждое отклонение от нормы требовало немедленной реакции.

Слишком быстро вливаем жидкость — давление падает, сердце не справляется. Слишком медленно — токсины накапливаются, интоксикация усиливается. Нужно было найти идеальный баланс, и этот баланс постоянно менялся.

— Леонид Аркадьевич, — я бросил взгляд на Шпака. — Как вы?

— Держусь, — его голос был хриплым, напряжённым. Лицо покрыто испариной, на висках пульсировали вены. — Он сопротивляется. Его организм хочет сдаться, а я не даю. Это… выматывает.

— Продержитесь ещё час. Потом станет легче.

— Вы уверены?

— Нет. Но надеюсь.

Прошёл ещё час. Потом ещё один.

Мы работали молча, сосредоточенно, как хирургическая бригада на сложнейшей операции. Каждый знал свою роль, каждый делал своё дело. Антон следил за дыханием и оксигенацией. Медсёстры меняли капельницы и выполняли мои команды. Шпак держал вегетатику под контролем. А я… я пытался не дать этому человеку умереть.

И тут всё пошло наперекосяк.

— Давление падает! — закричал Антон, глядя на монитор. — Шестьдесят на сорок! Теряем его!

Я бросил взгляд на экран. Линия артериального давления стремительно ползла вниз. Шестьдесят на сорок… пятьдесят пять на тридцать пять… пятьдесят на тридцать…

— Леонид Аркадьевич, сосуды! — заорал я. — Сужайте периферию! Поднимайте тонус!

Шпак стиснул зубы.

Я видел, как напряглись его руки, как побелели костяшки пальцев. Его Искра вспыхнула ярче, проникая глубже в вегетативные центры, отдавая команды, которые организм уже не мог отдать сам.

Сужайся. Сжимайся. Держи давление. Не сдавайся.

Линия на мониторе дрогнула. Остановилась. Начала медленно, мучительно медленно ползти вверх.

Пятьдесят пять на тридцать пять…

Шестьдесят на сорок…

Семьдесят на пятьдесят…

Восемьдесят на шестьдесят…

Девяносто на семьдесят…

Сто на восемьдесят.

— Стабилизировалось, — выдохнул Антон. — Господи, я думал, всё…

Я тоже выдохнул. Только сейчас заметил, что всё это время не дышал.

— Хорошая работа, Леонид Аркадьевич, — сказал я Шпаку.

Он не ответил. Только слабо кивнул, не открывая глаз. Пот стекал по его лицу ручьями, рубашка под халатом потемнела от влаги. Он отдавал всё, что имел.

Мы продолжали.

Три часа спустя я наконец позволил себе сесть.

Сергей Петрович лежал на кровати, всё ещё опутанный проводами и трубками, но его состояние изменилось. Давление держалось на девяноста пяти на шестидесяти — не идеально, но приемлемо. Сатурация поднялась до девяноста четырёх процентов. Сердечный ритм стал более ровным, экстрасистолы почти исчезли.

Он был жив. И, похоже, собирался остаться жив.

Медсестра принесла результаты последних анализов. Я взял листок и пробежал глазами по цифрам.

— Креатинин пошёл вниз, — произнёс я вслух. — Билирубин перестал расти. Печёночные ферменты стабилизировались. Мы остановили каскад.

Антон, который всё это время сидел у аппарата ИВЛ, поднял голову.

— Это значит…

— Это значит, что он будет жить, — сказал я. — По крайней мере, сегодня.

Облегчённый выдох пронёсся по реанимационному залу. Медсёстры обменялись усталыми улыбками. Антон откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Шпак медленно, очень медленно убрал руки с головы Сергея Петровича. Его движения были неуверенными, как у человека, который слишком долго держал тяжёлый груз и теперь не может справиться с собственным телом.

Он встал с кресла и пошатнулся. Я машинально протянул руку, чтобы поддержать его, но он удержал равновесие сам.

— Я… я выжат, — сказал он хрипло. — Как лимон. Полностью. Ещё час — и я бы просто отключился. Потерял сознание прямо здесь.

Он подошёл ко мне и остановился. Некоторое время мы просто смотрели друг на друга — два измотанных, опустошённых человека, которые только что сделали невозможное.

Потом Шпак посмотрел на сложную систему капельниц, на мониторы, на лежащего пациента. И снова на меня.

— Ладно, Разумовский, — сказал он, и в его голосе не было обычного презрения. Только усталость и что-то ещё. Что-то, что звучало почти как уважение. — Беру свои слова обратно. Вы не мясник.

Я поднял бровь, ожидая продолжения.

— Совместить такую агрессивную медикаментозную терапию с ментальной стабилизацией… — он покачал головой. — До этого бы никто не додумался. Я работал с лучшими целителями Империи. С академиками, с магистрами, с придворными лекарями. Никто из них не смог бы придумать и организовать… это.

Он сделал паузу.

— Вы — мастер, Разумовский. Безумный, рисковый, наглый мастер. Даже, не побоюсь этого слова — гений.

Я был слишком уставшим, чтобы отвечать словами. Просто кивнул.

— Вот это поворот, — прокомментировал Фырк откуда-то из-под потолка. — Напыщенный индюк признал, что ты не мясник. Запиши этот день в календаре, двуногий. Такое бывает раз в столетие.

Я мысленно усмехнулся, согласившись с ним, и позволил себе откинуться на спинку стула.

Мы сделали это. Мы спасли человека, которого сами же чуть не убили. Не самая красивая победа, но всё-таки победа.

Следующие два дня слились в одно сплошное чередование работы, короткого сна и снова работы.

Сергей Петрович оставался в реанимации, подключённый к аппаратуре, под постоянным наблюдением. Его состояние было стабильно тяжёлым — не ухудшалось, но и не улучшалось заметно.

Я заходил к нему каждые несколько часов, проверял показатели, корректировал терапию. Шпак, который остался в больнице «на всякий случай», приходил дважды в день, чтобы провести сеансы ментальной поддержки — короткие, но достаточные, чтобы удержать вегетатику от полного коллапса.

Боренька тем временем продолжал просыпаться. Дельта-волны на ЭЭГ становились всё более отчётливыми, появились первые признаки тета-активности. Он начал реагировать на голос — поворачивал голову, когда с ним разговаривали, пытался открыть глаза. Семён, который не отходил от его кровати, был на седьмом небе от счастья.

— Мы его вытащили, Илья! — говорил он мне каждый раз, когда я заглядывал в ПИТ. — Гаранин был неправ! Он не овощ, он возвращается!

Гаранин, к слову, притих. После того как Кобрук публично отчитала его на утренней планёрке за «преждевременные и необоснованные прогнозы», он перестал появляться в отделении интенсивной терапии и жалобы писать тоже перестал. Видимо, понял, что ветер дует в другую сторону.

Но главным было не это.

Главным была Вероника.

Я приходил к ней каждый вечер, после работы. Она уже вставала с кровати, ходила по палате, разговаривала с персоналом и подругами, которые навещали её каждый день. С каждым часом она становилась всё больше похожа на ту Веронику, которую я знал и любил. На ту женщину со смеющимися глазами и заразительной улыбкой.