Не дожидаясь ответа, я развернулся к двери и закричал в коридор:

— Сестра! Реанимационную укладку сюда, живо! И каталку! Мы переводим его в ПИТ! Немедленно!

Где-то за стеной послышался грохот опрокинутого стула и топот ног. Хорошо. Персонал знал, что когда я кричу таким голосом, нужно бежать, а не спрашивать.

Я склонился над Сергеем Петровичем, проверяя проходимость дыхательных путей. Язык не западал, это хорошо. Дыхание поверхностное, но есть. Пульс на сонной артерии слабый, нитевидный, но прощупывается.

Он умирал. Медленно, но неумолимо. И я должен был понять почему, прежде чем смогу его спасти.

Дверь распахнулась, и в палату влетела медсестра с укладкой. За ней двое санитаров толкали каталку.

— Перекладываем, на счёт три! — скомандовал я. — Раз, два, три!

Мы подняли обмякшее тело Сергея Петровича и переложили его на каталку. Я схватил укладку и на ходу начал ставить периферический катетер — в такие моменты руки работали сами, без участия сознания, на одних рефлексах.

— Физраствор, быстро! — бросил я медсестре. — И готовьте дофамин, может понадобиться!

Мы неслись по коридору, каталка грохотала колёсами по линолеуму. Шпак бежал следом, и я слышал его тяжёлое, прерывистое дыхание за спиной. Лифт, слава богу, был свободен. Мы втиснулись в кабину — я, каталка, медсестра, Шпак — и я вдавил кнопку второго этажа так, словно от этого зависела жизнь пациента.

Впрочем, так оно и было.

ПИТ встретил нас привычным концертом мониторов и запахом антисептика. Дежурный реаниматолог — молодой мужчина с усталыми глазами и трёхдневной щетиной — вскочил из-за стола, увидев нашу процессию.

— Разумовский? Что случилось?

Многие в больнице уже знали меня в лицо.

— Полиорганная недостаточность, — бросил я на ходу. — Подключай мониторы, мне нужна полная картина. Быстро!

Следующие несколько минут слились в один сосредоточенный поток действий. Электроды на грудь, манжета на руку, пульсоксиметр на палец. Монитор ожил, заполняясь цифрами и графиками.

Картина была ужасающей.

Давление семьдесят на сорок и продолжало падать. Сатурация кислорода восемьдесят два процента — критически низко. На ЭКГ — хаос, аритмия, экстрасистолы через каждые два-три нормальных сокращения. Дыхание поверхностное, частое, неэффективное.

— Кислород! — скомандовал я. — Маска, десять литров в минуту!

Медсестра накинула маску на лицо Сергея Петровича. Сатурация чуть подросла — до восьмидесяти пяти. Недостаточно.

Я закрыл глаза и активировал Сонар на полную мощность.

То, что я увидел, заставило меня похолодеть.

Чёрная дыра в его сознании продолжала расти. Но это было не всё. Она не просто росла — она высасывала энергию из всего организма. Как вампир, который присосался к жертве и пьёт её досуха. Я видел, как жизненная сила утекает из органов, как они один за другим начинают отказывать.

Печень — та самая печень, которую я спас от цирроза — снова умирала. Почки замедлялись, переставали фильтровать кровь. Сердце билось всё слабее, не справляясь с нагрузкой. Нервная система коллапсировала, как карточный домик под порывом ветра.

— Двуногий, — голос Фырка прозвучал в моей голове, и в нём был страх. — Я вижу это с астрального плана. Эта чёрная штука… она не часть его. Она была запечатана. Паразит держал её взаперти, как пробка держит вино в бутылке. А теперь пробку вытащили…

— Что происходит⁈ — голос Шпака был хриплым, почти истеричным. Он стоял у двери реанимационного зала, бледный как смерть, и смотрел на мониторы расширенными глазами. — Я же его убрал! Паразита больше нет! Почему ему хуже⁈

Я открыл глаза и посмотрел на него. Спокойно, холодно, как смотрят на человека, который только что совершил катастрофическую ошибку.

— В том-то и проблема, Леонид Аркадьевич. Вы не опухоль удалили. Вы выбили костыль из-под инвалида.

— Что? — он смотрел на меня, не понимая.

— Этот паразит… — я говорил медленно, чётко, как объясняют студентам сложную концепцию. — Он был не просто паразитом. Он был еще и магическим протезом. Он вцепился в его разрушенную печень, в его умирающую нервную систему, в его изношенное сердце. Да, он питался им. Забирал часть жизненной силы. Но взамен он поддерживал в нём жизнь. Заменял собой те функции, которые организм уже не мог выполнять самостоятельно.

Я сделал паузу, давая ему время осознать масштаб катастрофы.

— Вы удалили его. И вся система рухнула. Как здание, у которого выбили несущую стену.

Шпак смотрел на пациента, на мониторы, на меня. И я видел, как на его лице появляется осознание. Осознание того, что он, мастер-менталист с двадцатилетним опытом, только что убил человека. Или почти убил.

— Я не знал… — прошептал он. — Я не мог знать… Паразит выглядел как обычный «Кукловод»…

— Потом будете оправдываться, — оборвал я его. — Сейчас у нас есть, может быть, полчаса, чтобы его спасти. Или он умрёт. Выбирайте — помогаете или уходите.

Дежурный реаниматолог — его звали Антон, я вспомнил — подошёл ко мне с планшетом в руках.

— Илья Григорьевич, стандартный протокол шока? Дофамин для поддержания давления, гормоны, вазопрессоры?

Я покачал головой.

— Стандартный протокол его убьёт через час. Мы будем лечить симптомы, а причина останется. Тотальная интоксикация плюс неврологический коллапс. Печень не работает, токсины накапливаются, нервная система отключается. Порочный круг. Чем больше токсинов, тем хуже работает мозг, чем хуже работает мозг, тем меньше шансов на восстановление печени.

— Тогда что? — Антон развёл руками. — Диализ? У него нет острой почечной недостаточности, показаний для гемодиализа нет.

— Нет, — я смотрел на мониторы, прокручивая в голове варианты. — Ни одна только медицина, ни одна только магия здесь не справятся. Нам нужен гибридный подход.

— Гибридный? — Антон нахмурился.

Я повернулся к нему.

— Готовьте протокол агрессивной детоксикации. Форсированный диурез — большие объёмы жидкости плюс мочегонные, чтобы промыть почки и вывести максимум токсинов. Высокообъёмная инфузия альбумина и свежезамороженной плазмы. Мы будем «промывать» его, выводить токсины механически, разбавлять их концентрацию в крови.

Антон побледнел.

— Ты с ума сошёл? Это убьёт его! Давление рухнет от такой нагрузки, сердце не выдержит! При его состоянии любая агрессивная терапия — это смертный приговор!

— Не рухнет, — сказал я и повернулся к Шпаку.

Он стоял у стены, всё ещё бледный, всё ещё потрясённый. Но в его глазах появилось что-то новое. Внимание. Интерес. Профессиональное любопытство, которое пересиливало страх.

— Не рухнет же? — повторил я, глядя ему прямо в глаза. — Если вы, Леонид Аркадьевич, станете его внешней вегетативной системой.

— Что? — он моргнул.

— Я «жму на газ», а вы «держите руль». Мне нужен ментальный стабилизатор. Вы должны магически контролировать его сосудистый тонус и сердечный ритм. Не давать ему уйти в коллапс от моего лечения. Когда я буду вливать в него литры жидкости, вы будете сужать периферические сосуды, чтобы давление не падало. Когда его сердце начнёт сбоить, вы будете стабилизировать ритм. Вы будете делать то, что его собственная нервная система делать больше не способна.

Я сделал паузу.

— Сможете?

Шпак молчал несколько секунд. Я видел, как он обдумывает мои слова, как взвешивает риски, как оценивает свои силы. На его лице мелькали разные эмоции — недоверие, скептицизм, страх. А потом — что-то новое. Азарт. Азарт профессионала, которому предложили невыполнимую задачу.

— Это… безумие, — сказал он медленно. — Полное, абсолютное безумие. Я никогда не слышал о такой комбинации. Ментальный контроль вегетатики в сочетании с агрессивной медикаментозной терапией… теоретически это возможно, но на практике никто никогда…

— Сегодня попробуем, — твердо сказал я. — Сможете или нет? — мой голос был тверд. Мне нужен был ответ.

Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Потом на Сергея Петровича, который лежал на кровати, опутанный проводами, с кислородной маской на лице. На мониторы, которые продолжали показывать катастрофу.