— Товарищ генерал армии, куда едем?

— Домой, — сказал я.

Машина тронулась. Я смотрел в окно на московские улицы и думал о Трофимове. Где он сейчас? Жив ли? Старый служака, прошедший Финскую, знающий, что такое война. Такой не подведет. В отличие от некоторых.

Прибалтика, вражеские аэродромы. 21 сентября 1941 года.

Федюнинский поднялся на пригорок, когда небо на востоке только начало сереть. Внизу, в лощине, угадывались очертания взлетно-посадочных полос. Немецкий аэродром. Первый из тех, откуда «юнкерсы» летали бомбить Ленинград.

Разведка подтвердила, что здесь, под Тарту, у фрицев базируются три эскадрильи, сорок тяжелых бомбардировщиков. Охраняют аэродром зенитные батареи, расположенные по периметру взлетно-посадочного поля.

— Товарищ генерал-майор, — обратился к командующему 42-й армией начальник штаба, полковник Ушаков, приложив к глазам бинокль. — Охрана — до батальона пехоты. Зенитки — шесть стволов.

— Артиллерия готова?

— Да, восемьдесят стволов.

— Начинайте.

В шесть пятнадцать утра началась артподготовка. На стоянках самолетов, на позициях зенитных расчетов, в казармах вставали черно-алые грибы разрывов. Немцы не ожидали нападения — зенитки замолчали после третьего залпа, пехота залегла, не успев организовать оборону.

— Вводите танки, — приказал Федюнинский.

Тридцать «БТ» и пять «Т-34» вышли из леса, развернулись веером. Они шли через поле, стреляя на ходу, срывая проволочные заграждения. За ними пошла пехота. Цепью, бегом, строча на ходу из из автоматического стрелкового оружия.

Первый танк ворвался на летное поле Тартусского аэродрома через десять минут после начала атаки, развернулся, начал таранить самолеты. «Юнкерсы» горели один за другим. Взрывались бензобаки, отлетали крылья, лопасти винтов вонзались в землю.

— Вторая группа — на зенитки, — приказал командующий 42-й армией.

Колонна танков свернула к позициям зенитной батареи, которая пыталась развернуться на прямую наводку. Три орудия успели сделать по выстрелу — один танк задымил, экипаж покинул машину, но остальные ворвались на позиции, смяв расчеты гусеницами.

Пехота зачищала окопы боевого охранения аэродрома. Автоматчики стреляли короткими очередями, забрасывали гранатами блиндажи. И немцы быстро поняли, что сопротивление бесполезно. К восьми утра все было кончено.

— Доложите обстановку, полковник, — велел Федюнинский начштаба.

— Уничтожено тридцать самолетов на земле. Еще десять сбиты истребителями прикрытия в воздухе. Зенитки подорваны. Пехота уничтожена. Взято в плен до двухсот человек.

— Сколько захвачено техники?

— Двадцать грузовиков. Пять бензозаправщиков. Склад боеприпасов.

— Взять все, что можно. Остальное — сжечь.

Ушаков козырнул, ушел. Федюнинский спустился на летное поле. Горели самолеты, чадили грузовики. Пленные сидели в кювете, подняв руки. Красноармейцы обыскивали их, отбирали документы и личное оружие.

— Товарищ генерал-майор, — сообщил молодой лейтенант, — связисты перехватили радиограмму. Соседний немецкий аэродром вызывает подмогу.

— Передайте, что помощи не будет.

— Есть.

Федюнинский подошел к пленному офицеру. Увидев русского генерала, тот нехотя поднялся. Судя по знакам различия — это был летчик в звании обер-лейтенанта. На командующего он смотрел с угрюмым вызовом.

— По-русски понимаете? — спросил тот.

— Немного, — ответил немец.

— Как вас зовут?

— Ганс Шульц.

— На Ленинград летали?

— Таков был приказ.

— Больше не будете.

Генерал-майор повернулся и пошел к машине.

— Куда теперь, товарищ генерал-майор? — спросил Ушаков.

— На следующий аэродром. Этот не последний.

Второй аэродром был укреплен лучше. Бетонные укрытия для самолетов, минные поля, ДОТы. Немцы ждали. Однако наступающие дивизии 42-й армии ударили не с фронта, а с флангов. Танки обошли минные поля по болоту, вышли к стоянкам с тыла.

Немцы не успели поднять самолеты в воздух. Одни «юнкерсы» горели на взлетных полосах. Другие — в бетонных капонирах. ДОТы подавлялись артиллерией. Саперы проделали проходы в минных полях. Пехота пошла в атаку.

На этот раз было уничтожено пятьдесят самолетов. Сожжено семь складов с боеприпасами и три бензохранилища. В плен взяли триста человек. Их и трофеи передавали тыловым частям. Армия командарма Федюнинского продолжала рейд.

Под Ригой немцы бросили свой аэродром. Драпали так быстро, что технику не успели ни вывезти, ни толком сжечь. Два десятка самолетов остались на стоянках. Генерал-майор прошел по летному полю, глядя на «юнкерсы», которые только вчера бомбили Ленинград.

— Товарищ генерал-майор, разведка докладывает, что немцы отводят авиацию из Прибалтики. Остатки эскадр перебрасываются в Восточную Пруссию, — доложил Ушаков.

— Значит, Ленинград больше не бомбят?

— Не бомбят.

— Передайте в Ставку, что задача выполнена. Аэродромы уничтожены. Ленинград в безопасности.

Москва, 21 сентября 1941 года.

Вечером позвонил Василевский и сообщил, что сержант Трофимов, Иван Александрович, 1919 года рождения, жив. Воевал на Северо-Западном фронте. Был контужен, находится на излечении в одном из столичныхгоспиталей.

Я не стал медлить. Вызвал машину и поехал по указанному адресу. Увидев мои петлицы, а скорее всего, узнав по газетным фотографиям, меня пропустили в палату, несмотря на поздний час. Я вошел и сразу узнал ординарца. Тот лежал на койке, смотрел в потолок.

— Здравствуй, Трофимов, — сказал я, входя в палату.

Он вскочил, вытянулся. Другие бойцы, находящиеся в ней, тоже попытались встать, но я велел им лежать. Все-таки в госпитале свои порядки. Да и не пристало красноармейцам, раненым в боях за Родину, вставать, если военврач не разрешил.

— Здравствуйте, товарищ генерал армии!

— Вольно, — сказал я Трофимову. — Как здоровье?

— Спасибо, товарищ генерал армии, я здоров.

— Поедешь со мной на фронт, ординарцем, как в Финскую?

— С удовольствием, товарищ генерал армии.

— А врачи отпустят?

— Куда они денутся, — усмехнулся Трофимов. — Я здесь только зря кашу ем.

— Хорошо, переговорю с твоим лечащим. Разрешит, тогда выписывайся.

— Есть.

Лечащий разрешил. Оформили документы тут же. И через час мой новый старый ординарец уже садился в мою машину. Домой я вернулся, когда уже стемнело. Александра Диевна хлопотала на кухне, дочери возились с куклами. Услышав мои шаги, выскочили в прихожую.

— Папа! — Элла повисла на шее, Эра стояла рядом, улыбалась, но держалась с достоинством.

— Здравствуйте, дочки, — сказал я, обнимая младшую и гладя по голове старшую.

Жена вышла из кухни, вытирая руки о фартук.

— Георгий, ты голоден?

— Еще как, — ответил я, — но сначала дело.

— Какое дело?

— Собраться надо. Завтра улетаю.

— Опять? — огорчилась жена.

— Опять, — ответил я. — Но не один. Со мной поедет Трофимов. Ты помнишь его?

— Ивана? — удивилась жена. — Конечно, помню. Он в Москве остался, когда мы в Киев переехали.

— А вот теперь я нашел его в госпитале.

— Что с ним?

— Контузия. Доктор сказал — баротравма.

— Звучит ужасно.

— Ничего, подлечили вроде.

— Где он сейчас?

— Ждет внизу, в машине. Я хочу, чтобы он переночевал у нас. Завтра рано утром вылетаем.

— Само собой. Зови, — сказала Шура. — Я накрою на стол.

Я вышел на балкон, крикнул вниз:

— Трофимов! Поднимайся!

Через минуту он вошел — коренастый, неуклюжий, в новеньком с иголочки не обмятом обмундировании.

— Здравствуйте, Александра Диевна! — гаркнул он, вытягиваясь.

— Здравствуй, Иван, — ответила жена. — Проходи. Мой руки и садись за стол.

Эра и Элла смотрели на него с любопытством. Старшая помнила моего ординарца, который бывал у нас в конце 1939 года, а младшая таращилась так, словно видела впервые. Не удивительно, ей тогда было всего два года.