Филатов усмехнулся. Ему только этого и надо было.

— Передайте на тот берег, — приказал он. — Фриц клюнул.

Через минуту радист доложил:

— «Третий» и «Четвертый» подтвердили. Готовы к удару. Ждут сигнала.

Генерал-лейтенант посмотрел на запад, где немецкие танки, развернувшись веером, двигались в обход его правого фланга. Они шли уверенно, не зная, что прямо сейчас, на том берегу, уже ревели моторы двух механизированных корпусов.

— Сигнал «Гроза», — сказал он тихо. — Передайте. Пора.

И над Днепром взмыли в небо три красные ракеты.

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Минска. 24 июля 1941 года.

На карте, которую я видел даже во сне, когда удавалось изредка, урывками вздремнуть, тонкими красными и синими линиями была начерчена вся диспозиция сегодняшнего дня. Я сам ее расчертил.

Из данной диспозиции было видно, что Филатов находится слева, справа и в центре — и над всеми его окопами, блиндажами и ДОТами нависала куча танков Гудериана, которая медленно, но неуклонно наползала на его позиции. Куча, правда, была уже изрядно потрепана.

Маландин находился рядом со мною, готовый в любую секунду доложить новые данные. Мехлис, только что вернувшийся от партизан, сидел на топчане, пил остывший чай. Сироткин, мой верный адъютант, притих в углу, забыв о том, что воду неплохо бы подогреть.

— Докладывайте, — бросил я, не отрываясь от карты.

Начштаба шагнул вперед:

— Филатов докладывает, что первый эшелон немцев подошел к переднему краю, — сообщил он. — Потери у противника, после нашего авиа— и артналета, есть, но основные силы втягиваются в бой. Гудериан бросил в атаку до двухсот танков. Его цель наш правый фланг, где у Филатова якобы слабое место.

— Якобы, — усмехнулся я. — Филатов умеет создавать видимость.

— Так точно. По последним данным, немецкие танки уже обходят его фланг и выходят к Днепру севернее переправ.

Я поднял голову. Вот оно. Тот самый момент, ради которого мы все это затевали. Гудериан, уверенный, что прорвал оборону, сейчас кинет свои основные силы в образовавшуюся брешь. И когда они окажутся на открытой местности, между рекой и лесом…

— Что Фекленко и Кондрусев?

— Готовы. Ждут только сигнала.

Я посмотрел на часы. Стрелки ползли медленно, как с похмелья. Каждая минута сейчас могла решить все.

— Передайте Филатову, чтобы держался. Пусть отходит, если нужно, но держит строй. Немцы должны верить, что прорываются.

— Есть.

Маландин отошел к связистам. Армейский комиссар 1-го ранга пробурчал, отрываясь от кружки:

— Георгий Константинович, а если Гудериан поймет? Если он остановится?

— Не поймет, — ответил я. — Он слишком долго рвался к Днепру. Слишком много потерял. Сейчас для него главное вырваться, соединиться с пехотой. Он будет лезть напролом, даже если почувствует ловушку. Такова психология этого «сверхчеловека».

— Но 19-й и 22-й мехкорпуса… Они же не бесконечны. Если немцев окажется слишком много…

Я посмотрел ему в глаза и Мехлис осекся на полуслове.

— Лев Захарович, — сказал я негромко, но так, что в блиндаже, кажется, притихли даже рации. — Мы сделали все, что могли. Фекленко и Кондрусев — это мои ребята, выпестованные в КОВО. Они не подведут. Филатов — стреляный воробей, его на мякине не проведешь. А что касается Гудериана, этот лощеный фриц сейчас думает, что он все выдержал, через все прошел и уцелел. Пусть думает. Тем жестче будет его падение.

В этот момент один из связистов доложил:

— Товарищ командующий, сигнал от Филатова. Немцы вышли к реке. Их основные силы втягиваются в прорыв.

Я подошел к рации, взял микрофон:

— «Третий»! «Четвертый»! Сигнал «Гроза»! Повторяю, сигнал «Гроза»! Начинайте!

В наушниках затрещало, потом сквозь помехи пробился голос Фекленко, спокойный, даже какой-то будничный, доложил:

— «Первый», я «Третий». Вас понял. Начинаем.

И следом раздался голос Кондрусева, звучавший чуть глуше.

— «Четвертый» принял, — произнес он. — Работаем.

Я положил микрофон и выпрямился. В блиндаже стояла тишина. Все смотрели на меня. Даже голосистые радистки притихли, понимая, что сейчас решается судьба не просто сражения, а всего Западного фронта.

— Ну что ж, товарищи, — сказал я, обводя взглядом присутствующих. — Теперь остается только ждать.

Мехлис шагнул ко мне:

— Разрешите мне, Георгий Константинович? Я хочу быть там, когда…

— Нет, Лев Захарович, — перебил я. — Ваше место сейчас здесь. Там сейчас есть кому командовать и вдохновлять своим примером… Сироткин! — крикнул я адъютанту. — Согреешь ты, наконец, чаю!

Адъютант метнулся к чайнику, подхватил его и выбежал прочь. А я, не имея другого предмета, который бы отражал боевую обстановку, снова уставился на карту, пытаясь представить, что сейчас происходит на поле боя.

Как немецкие танкисты, уверенные, что прорвались, вдруг видят на флангах новые русские машины. Как паника охватывает солдат. Как командиры теряют управление. Как Гудериан, этот напыщенный генерал, впервые в жизни понимает, что угодил в ловушку.

— Герман Капитонович, — сказал я. — Держите с Филатовым связь. Пусть держится. Еще час — и мы переломаем хребет Гудериану.

Начштаба кивнул и скрылся в аппаратной. А я стоял у карты и ждал. Ждал, когда оттуда, из-за Днепра, придут первые доклады о том, что мои танкисты сделали то, что должны были сделать.

— 18-я танковая дивизия противника полностью уничтожена, — докладывал Маландин уже через час, водя карандашом по карте. — Штаб дивизии разгромлен, командир взят в плен. 17-я танковая дивизия потеряла до семидесяти процентов техники, остатки пробиваются на запад мелкими группами. 4-я танковая дивизия окружена в районе южнее Бобруйска, пытается прорваться, но Фекленко блокировал все выходы.

— Потери с нашей стороны?

— 19-й мехкорпус потерял до пяти процентов техники, 22-й — около семи. Людские потери, к счастью, невелики, но цифры уточняются. — Маландин заглянул в сводку. — Взяты значительные трофеи. Более сотни исправных танков, артиллерия, несколько грузовиков с боеприпасами и автоцистерн с горючим. Немцы успели их спрятать до налета «катюш».

Мехлис, стоявший у входа, добавил:

— Партизаны Бирюкова докладывают, что взяли еще одного генерала. Начальника штаба 2-й танковой группы, барона фон Либенштейна. Гудериан прорвался на запад с группой до двухсот человек, но без техники. Фекленко отправил за ним погоню.

Я кивнул. Гудериан ушел. Жаль, конечно, но не смертельно. Главное, что его 2-я танковая группа перестала существовать как боевая единица. Дорога на Минск с юга была для фашистов закрыта.

— Передайте Фекленко, пусть зазря не рискует людьми. Если Гудериан ушел — значит, судьба. У нас теперь другие задачи.

— Какие, Георгий Константинович? — уточнил армейский комиссар 1-го ранга.

Я встал, подошел к карте. Теперь, когда угроза с юга была ликвидирована, можно было думать о дальнейшем. О стабилизации фронта, о накоплении резервов, о подготовке к новым боям. Война еще далеко не кончилась.

— Первое. Необходимо закрепиться на достигнутых рубежах. Фекленко и Кондрусеву приказываю занять оборону по Днепру, прикрыть могилевское направление. Филатову предписано восстановить боеспособность 13-й армии, пополнить людьми и техникой. Второе. Партизанам следует продолжать действовать в тылу врага, не давать немцам восстанавливать снабжение. Третье. Готовить резервы. Минск все равно придется оставить, но у нас есть шанс создать на западном направлении мощную линию обороны и не пустить врага к Москве.

В этот момент дверь блиндажа распахнулась. Вошел делегат связи, незнакомый мне прежде молодой лейтенант, с пакетом в руках. Лицо запыленное, видать, прикатил из глубокого тыла. Следовательно привезенный им пакет содержит наиважнейшие сведения.

— Товарищ командующий! — хриплым голосом обратился он ко мне. — Из штаба в Смоленске. Экстренное сообщение Ставки. Лично товарищу Жукову.