— Измерю я, — ответил за меня Артём, — по сатурации и пульсу. Пороги назову вслух для всего стола, сатурация девяносто, пульс сто сорок. При достижении любого порога я останавливаю контакт своей властью анестезиолога, без согласования с оперирующим. Это не обсуждается.

— Принято, — сказал Шаповалов.

И тогда с подоконника раздался голос, который слышали все.

— Тяга, это по моей части, двуногий.

Фырк стоял на всех четырёх лапах, подняв хвост трубой. За три с лишним часа операции он не издал ни звука, и половина бригады, я уверен, успела забыть, что он сидит на подоконнике. Теперь его ворчливый, скрипучий голос, знакомый мне лучше всех голосов на свете, звучал на весь блок. После Пакта духов в операционных Империи знают. К зверю, заговорившему над столом, здесь отнеслись как к консультанту, вошедшему с докладом.

— Кристалл жрёт того, кто в канале, — продолжал Фырк, — ты один его не переешь, у тебя дно ближе. Значит, в канале нас будет двое. Встаю.

Канал между нами натянулся и загудел от притока, заряженный на всё, что бурундук в себе носил. Вдвоём в одном канале мы никогда еще не стояли, он всегда был подающим, я принимающим, а теперь нам предстояло держать один поток с двух концов против течения, которое пило посередине.

Крылья Фырк развернул во всю ширину подоконника, для упора. Я посмотрел на него, на маленького зверя, у которого сегодня была своя седьмая ночь и свой счёт, который вставал в цепь между моим сыном и тем, что жрало силу живьём.

— Принято, боец, — сказал я.

— Для протокола, — подал голос Шаповалов, и в голосе его мне послышалась усмешка. — В бригаду включён дух-хранитель. Веду операцию, на которой три пациента и один зверь. Тридцать лет работаю, такого протокола у меня ещё не было. Работаем.

Механику новой фазы я проговорил вслух, для всех постов, потому что такой фазы никто не репетировал:

— Работаем долями. Я веду растворение от края, малыми порциями, ядро не трогаю до конца. Фырк держит канал и компенсирует тягу, моя Искра в контакте, его, в резерве. Лена. Растворённое пойдёт светом, порциями в его кровоток. Твоя задача, взять каждую долю и провести дозированно руслом, как ты умеешь. Здесь семьсот граммов, и передозировка света для них так же смертельна, как недостача.

— Взяла задачу, — сказала Лена, — веду по правой подключичной, оттуда по кругу. Готова.

— Тарасов, к докладам по ритму добавь размер. Меряй ультразвуком после каждой доли, вслух.

— Принял. Исходный размер двадцать четыре.

— Начали.

Пальцы легли на кристалл в третий раз, теперь мы стояли в контакте вдвоём.

Тяга ударила сразу, без разведки, она уже знала дорогу. Но между ней и моим дном теперь стоял Фырк, канал гудел от встречного потока. Бурундук вливал в меня ровно столько, сколько камень выпивал, и впервые за операцию оборона легла на него целиком, освободив мои руки для дела. Искра пошла в край кристалла тонкой, прицельной струёй, в одну точку на грани.

Грань помутнела.

Крохотный участок, с булавочную головку, потерял каменный отблеск, пошёл матовым и отдал. Одна крупица света снялась с края, повисла над поверхностью сердца и втянулась в сосуд, который я вёл для неё Сонаром.

— Доля пошла, — сказал я. — Лена.

— Вижу её. Взяла. Веду.

Свет прошёл по правой подключичной, разделился на рукава и без толчка растворился в кровотоке. На мониторах ничего не дрогнуло.

— Ритм устоял, — доложил Тарасов, — сатурация плода устояла. Размер… — пауза, пока курсор шёл по экрану, — двадцать три и восемь. Уменьшение фиксирую.

Все молчали. Метод работал. Гольдман за стеклом повернулся к Кобрук и что-то коротко сказал, одними губами, та кивнула, не отрывая глаз от поля.

Вторая доля пошла легче первой, я нашёл угол струи, третья легче второй. Край кристалла отдавал крупицу за крупицей, матовое пятно на грани росло, Лена вела каждую порцию света по маленькому руслу с точностью, за которую в любом другом месте мира дают государственные премии, а здесь полагался только следующий такт.

Две десятых миллиметра. Столу эта цифра сказала всё, что нужно, метод работает. Мне она сказала больше. Такт, доля, доклад, такт, эту структуру я уже знал наизусть, я стоял внутри неё в другом городе, у другого тела. Тогда мы выводили силу из умирающей, по доле за такт, и каждая доля приближала конец. Теперь мы вливали силу в живущего, по доле за такт, и каждая приближала жизнь. Механика была той же. Знак сменился на противоположный, и ради одной этой перемены знака стоило прожить весь этот год.

— Темп вижу, — сказал Шаповалов, — утверждаю. Работаем до конца.

К четвёртому часу операция перестала быть событием и стала трудом.

— Двадцать один ровно, — вёл Тарасов, — двадцать и четыре, девятнадцать и пять.

Доля, проводка, доклад. Кристалл отдавал край неохотно, каждую крупицу приходилось выжигать из грани прицельной струёй, тяга не слабела ни на такт, камень пил всё, что шло через канал, и требовал ещё.

— Кровопотеря триста десять, темп низкий, — говорила Зиновьева, — тринадцать двадцать, четвёртый час операции.

— Температура раствора тридцать семь и два, уровень стабилен, — говорил Семён. Он не менял позы у своей стойки уже час, подача в его руках шла с точностью автомата.

У Лены дрожали плечи. Она держала русло плода четвёртый час и проводила доли, дрожь начиналась от лопаток и уходила в поднятые руки, а лицо оставалось спокойным, сосредоточенным на чём-то, чего я не видел. Сестра за ширмой молча промокала ей лоб.

— Хирург, сатурация девяносто четыре, пульс сто двенадцать, — называл Артём между долями. — До порогов запас есть. Продолжаем.

Слышать собственные показатели, стоя у стола, оказалось особым опытом, меня вели, как пациента, вслух, и хирург во мне хотел от этих цифр отмахнуться, а лекарь в том же черепе понимал, что запас тает. Холод от правой кисти поднялся выше локтя и держался там ровной полосой.

Шаповалов работал молча. Он держал микроретрактор, следил за полем, мониторами, за мной, и раз в несколько тактов коротко ронял «темп держим» или «поле чистое», эти два слова весили больше любой длинной поддержки, потому что произносил их человек с правом сказать «стоп».

— Кровопотеря триста сорок, — вела Зиновьева, — тринадцать сорок пять. Темп низкий.

— Илья, сатурация девяносто три, пульс сто восемнадцать, — сказал Артём, — запас есть, но он тает. Командир, темп долей не наращивать, экономим тебя.

— Принял. Темп держу.

На пятнадцати миллиметрах тяга изменилась.

Она стала гуще. Каждая крупица теперь шла из грани с усилием, которого не было на первых миллиметрах, я зафиксировал это вслух, как фиксировал всё:

— Констатирую, — сказал я, — ядро спрессовано сильнее края. Плотность растёт к центру. Последние миллиметры будут дороже первых.

— Подтверждаю, — процедил Фырк сквозь зубы. Голос его сел, стрёкот из него ушёл. — Эта дрянь к середине как гранит. Жуй, двуногий, я подкладываю.

О том, о чём молчали мы оба, не было сказано ни слова. У Фырка шла седьмая ночь его собственного счёта, и вызов к Вратам мог прозвучать в его привязи в любую секунду, посреди любой доли, и никакие пороги Артёма на этот вызов не распространялись. Канал между нами гудел ровно, в этом гуле мы оба делали вид, что времени у нас столько, сколько нужно.

— Двенадцать миллиметров, — сказал Тарасов, — половина пройдена, командир.

— Четырнадцать тридцать, — отозвалась Зиновьева, — шестой час операции.

— Полдистанции за час двадцать, — Шаповалов прикинул вслух, — вторая половина плотнее. Закладываю два часа и держу это в голове. Работаем.

Обвал пришёл не с той стороны, куда все смотрели.

— Давление матери падает, — голос Артёма изменился на первом же слове, — среднее семьдесят четыре… семьдесят. Вазопрессор на максимуме титрования, ответа нет. Сосуды на токолизе, они не отвечают!

— Кровопотеря! — Зиновьева впервые за операцию повысила голос, — пятьсот сорок, скачком! Шестьсот! Кровит зона разреза матки, темп высокий!