Моя записка действует. Теперь важно было, чтобы она попала на стол к тому, чье мнение перевесит мнение Кулика и любого другого. К товарищу Сталину. Позавтракав, я отправился в штаб округа. Не успел, как говорится, и шапку снять, как в кабинет вошел адъютант с папкой.

— Товарищ командующий, донесение из 12-й армии. О завершении инспекции оборонительных рубежей у старой границы.

— Оставьте. И передайте Ватутину, чтобы через час был в кабинете с картами района Луцка. И пусть захватит начальника инженерных войск округа.

— Есть, товарищ командующий.

Двадцать третьего января я выехал в 12-ю армию. Поездка была запланированной — нужно было лично оценить состояние частей после осеннего похода и готовность к предстоящим учениям.

Правда, был и второй, не названный вслух повод, а именно — проверить, как идет реализация моих первых приказов на местах, вдали от штабной суеты Киева. Всегда, знаете ли, полезно взглянуть своими глазами.

Дорога на Винницу, где располагался штаб армии, заняла весь день. «Эмка» бодро бежала по шоссе, но уже за Житомиром асфальт сменился разбитой брусчаткой, а потом и просто укатанной колесами грунтовкой.

По обе стороны дороги мелькали села с покосившимися хатами, стайки воронья на обледеневших полях, редкие колонны полуторок, везущих то ли зерно, то ли уголь. В общем — обыкновенная картина провинциальной дороги.

Я молчал, глядя в окно. Водитель, сержант НКВД Григорьев, тоже не разговаривал. С первого дня усвоил, что я этого не люблю. В машине, кроме нас с ним, был только майор госбезопасности Суслов.

После попытки взять меня под арест на сахарном заводе, он стал моим постоянным спутником в инспекционных поездках. Так они разделили функции с Грибником. Тот занялся безопасностью и контрразведкой.

Суслов же формально значился представителем особого отдела НКВД при штабе округа. Фактически же осуществлял мое прикрытие от возможной самодеятельности органов. Вслух майор об этом не говорил, но я знал, что он звонил в Москву, советовался.

И то ли ему дали добро на проявление инициативы, то ли он получил соответствующие указания. Майор ГБ, нахохлившись, сидел на переднем пассажирском сиденье, изредка поглядывая на дорогу и делая короткие пометки в блокноте.

Что он там записывает, я не спрашивал. Все равно не скажет. Для меня куда важнее было то, что Лаврентий Павлович сдержал слово. Суслов вроде как оставался соглядатаем и все-таки находился здесь для «общего дела».

К вечеру добрались до Винницы. Штаб армии размещался в одном из каменных зданий в центре города. Командующий, командарм 2-го ранга Иван Владимирович Тюленев, встретил меня на крыльце.

— Товарищ командующий округом, — обратился он ко мне, когда мы обменялись рукопожатиями. — 12-я армия проходит плановую подготовку к весенним учениям.

— Здравствуйте, Иван Владимирович. Вот, приехал взглянуть, как у вас обстоят с этим дела.

Он провел меня в оперативный отдел. Карты на стенах, столы, покрытые клеенкой, телефонистки у коммутатора. Все чинно, аккуратно. Чувствовалась основательность службы мирного времени.

— Доложите о состоянии дивизий, — потребовал я, не садясь.

Тюленев взял указку.

— На линии старой границы, на участке армии, дислоцированы 13-й и 17-й стрелковые корпуса. Всего шесть дивизий. Укомплектованность личным составом — восемьдесят-восемьдесят пять процентов от штатов военного времени. Основная нехватка — младшие командиры и специалисты. В основном — связисты и артиллерийские техники. Касательно матчасти. Винтовками укомплектованы полностью, пулеметами на — семьдесят процентов, минометами — на шестьдесят. Автотранспорт — изношен на сорок процентов, тягачей остро не хватает. Танковый батальон при армии имеет на ходу одиннадцать «Т-26» из тридцати положенных. Авиационная поддержка — один смешанный полк на аэродроме под Хмельником. Истребители «И-15», бомбардировщики «СБ».

— Как идет боевая подготовка?

— По плану, утвержденному штабом округа. Стрельбы, тактические занятия. Политинформация…

— Ночные учения проводятся?

Тюленев слегка замялся.

— Проводятся, товарищ командующий, но лишь с отдельными подразделениями. Не хватает осветительных ракет, средств связи. Серьезная нагрузка на личный состав без достаточных на то оснований. Падает дисциплина, случаются травмы.

— В бою травмы будут серьезнее, — сказал я. — Завтра с утра выезжаем в 17-й стрелковый корпус. Хочу увидеть роту на ночном марш-броске. И проверку готовности артполка к быстрой смене огневых позиций.

— Слушаюсь.

На следующий день, едва рассвело, мы уже были на полигоне близ Бердичева, где располагался один из полков 17-го ск. Погода стояла мерзкая. Падал мокрый снег пополам с дождем, дул пронизывающий ветер.

Красноармейцы, в шинелях и буденовках, построились на плацу. Командир полка, подполковник с орденом Красного Знамени, полученным за Хасан, доложил бодро, но в его глазах читалось недоумение.

Я прошел вдоль строя, всматриваясь в лица. Молодые, по большей части. Призваны весной тридцать девятого, некоторые, видать, сразу после окончания средней школы. Впрочем выглядели бойцы бодро.

— По плану у нас десятикилометровый ночной марш-бросок с полной выкладкой, — пояснил подполковник. — Затем занятие обороны на новом рубеже.

— Ну что ж, подождем наступления темноты, — кивнул я.

И вот, когда едва стемнело, рота тронулась в темноту. Фонари не зажигали, ориентировались по слабым силуэтам впереди идущих. Кто-то споткнулся о кочку и упал, кто-то уронил винтовку. Слышались сдавленные голоса, кроющие матерком. Командиры тоже нервничали, срываясь на крик.

Мы с Тюленевым и Сусловым, двинулись позади. Майор что-то записывая при свете фонарика. Да и так было заметно, что темп марш-броска заметно упал. Бойцы шагали, согнувшись под тяжестью ранцев, оружия и амуниции, оступаясь в промерзшей пахоте.

На назначенном рубеже — поле, окаймленное редким лесом — командир третьей роты приказал окапываться. Лопаты застучали о мерзлую землю. Работа шла медленно, хотя было видно, что бойцы стараются.

Через сорок минут вместо полноценных окопов получились разве что разрозненные и не слишком глубокие ячейки. Я подозвал командира роты, молодого лейтенанта.

— Почему не организовали работу посменно? — спросил я. — Одни копают, другие отдыхают, третьи — несут боевое охранение?

— Виноват, товарищ комкор… — потупился паренек. — Не додумался.

— В следующий раз думайте. И окоп не яма. Нужен бруствер, место для стрельбы лежа и с колена, ступенька для отдыха. Учите. Продолжайте.

Пока рота мучилась с мерзлой землей, мы поехали в расположение артполка. Здесь картина была еще печальнее. 122-мм гаубицы стояли на открытых позициях, замаскированные лишь сетками со стеблями сухого бурьяна.

Тягачами в полку служили старые «Коминтерны». Два из трех не могли завестись с первого раза. Здесь мат стоял громче, чем во время марш-броска. Командир полка, седой майор, вынужден был оправдываться:

— Топливо не того качества, свечи заливает…

— В бою вам никто свечи чистить не будет, — откликнулся я. — Учитесь работать с тем, что есть. Через час приказываю сменить огневую позицию, перенеся ее на расстояние три километра. Необходимо видеть, за какое время полк сможет свернуться, переместиться и развернуться.

Началась суета. Расчеты сами впрягались в станины орудий, пытались сдвинуть их с места вручную. Тягачи дымили, но не двигались. Прошло сорок минут, и только две гаубицы были готовы к буксировке. Остальные стояли на месте.

Я повернулся к Тюленеву.

— Какие выводы, Иван Владимирович?

— Выводы очевидны, товарищ командующий. Подготовка неудовлетворительная. Дисциплина слабая. Матчасть в плачевном состоянии.

— Не только, — сказал я, указав на артиллеристов. — Нет слаженности. Каждый расчет сам по себе. Нет единого управления. Нет подготовки водителей тягачей. Нет запаса запчастей и инструмента под рукой. Это не полк. Это собрание орудий с приписанными к ним людьми. Исправляйте. У вас есть месяц. Потом приеду снова. И если ничего не изменится, буду менять командиров.