Говорил он негромко, повернувшись спиной к комнате, но духи все равно услышали.

— Считать умеет не только твой человек, — сказал Люмьер, и свет его крыльев поднялся до полной силы. — Лекарь, скажи прямо. Ты нашёл способ его убить, пока мы сидели?

— Нет, — сказал я.

— Хорста, ты нашла?

Черепаха молчала.

— Тогда я говорю за себя и за льва. Осада кончится смертью женщины, за женщиной пойдёт мальчик, ради которого он сюда пришёл, он объявил это сам. Остаётся то, что мы умеем. Ррык поднимает всех, кого может поднять, и мы бьём.

— Соберу, — Ррык поднялся на лапы.

— Еще раз повторю тебе Хранитель! Это не бой, — сказала Хорста, и все замолчали, — это кормление, лев. Ты соберёшь их сюда, он их съест и станет больше. Я обязана сказать это вслух, чтобы после никто не говорил, будто старейшую не спросили.

Возразил и я, как лекарь. Стоял у окна собственной гостиной и объяснял четырём древним существам вещь, которую они знали лучше меня, противник, растущий с каждого съеденного, требует метода, а количество работает на него.

Метода у меня не было. У них тоже.

— Мы выиграем тебе время, лекарь, — сказал Ррык, — больше мы ничего не умеем. Ты умеешь другое, вот и придумай, пока мы держим.

Он прошёл к двери и вышел, я следом, на крыльцо.

Лев пересёк двор и остановился у самой границы, по эту сторону золотой черты. Змей не шевельнулся. Голова его лежала на кольцах в двадцати метрах от нижней ступени, и когда Ррык встал напротив, изумрудные глаза открылись и посмотрели на него с ленивым интересом.

Ррык поднял голову к чёрному небу.

— Право боевого зова принадлежит Хранителю, — сказал он. — Его нет ни у кого, кроме меня. Я не подавал его восемьсот лет, потому что войны такого размера в моём краю не было.

И заревел.

Того, что было дальше, я не слышал ни разу, словами это передаётся плохо. Звук пошёл от него вверх и во все стороны сразу. Он прошёл через мой двор, через купол, для которого не был угрозой, и дальше, за реку, на поля и на город.

Стёкла в доме зазвенели, все до последнего. В серванте посыпалась посуда, и что-то разбилось. У соседей через дорогу залаяла собака, за ней вторая, потом залаяли все собаки в этом конце улицы. Где-то в Муроме взвыла автомобильная сигнализация, и скоро их стало столько, что вой слился в один.

Тарасов выскочил на крыльцо с побелевшим лицом.

— Что это было?

— Лев позвал своих, — сказал я. — Прости, Глеб, объяснять сейчас некогда.

Шипа доковыляла до порога, съёжившись всем телом, прижав уши, хвост у неё стоял трубой.

— Теперь понятно, — сказала она сипло, — почему его так зовут.

Ррык вернулся под купол и лёг на снег. Полчаса после этого он не говорил ни слова.

Хорста подошла и встала рядом с ним, глядя на голову за чертой. Змей за всё время зова не двинул ни одним кольцом.

— Он не дернулся даже, — сказала Хорста. — Ты позвал половину духов, лев, а он лежит и ждёт. Мы уже наполовину съедены, просто ещё стоим на лапах.

Первые пришли к четырём. Я увидел их с крыльца, две тени над садами со стороны монастыря, третья вдоль реки, низом. За ними с юга пошли ленты света, стайкой, десятка полтора.

Я вернулся обратно.

Команда в моём доме была зла. Над их головами собиралась война, в которой они не могли сделать ровным счётом ничего, и злость искала выход в единственном доступном направлении, в счёте и описи.

— Считаем всё, — Тарасов вывалил на стол укладку. — Кислород, концентратор от сети, пять литров в минуту, работает, пока есть свет. Баллон полный на треть, это два часа на переносах или четыре, если жать. Мониторинг весь при мне, дефибриллятор в машине, принесу.

— Медикаменты, — Семён считал по флаконам, выставляя их в ряд. — Транексам четыре ампулы, окситоцин шесть, урапидил две, магнезии много. Антибиотик на трое суток при полной дозе. Общего наркоза нет. Местный есть, лидокаин и ропивакаин.

— Кровь, две дозы эритромассы, две плазмы, — Артём постучал карандашом по блокноту, — подогреватель в машине работает от прикуривателя, топлива полбака. Топливо тоже ресурс, на нём наш подогрев и свет, если со столбом что-нибудь случится.

— Еда, — сказал Коровин.

Он появился в дверях со своим термосом, поставил его на стол, сел и открыл холодильник.

— Так, — Коровин разглядывал полки, — гречка, рис, макароны, консервы, картошка в мешке. Хлеба две буханки, маловато. Молоко скиснет к вечеру. Курица в морозилке, кило под три. Яйца. — Он закрыл дверцу, — ешкин свет, да мы тут месяц просидим и не похудеем. Не в еде дело, ребятки.

— Не в еде, — согласился Артём, — дело в крови и почках. Ей нужно в город.

Семён поставил кружку на стол.

— Тогда прорыв, — сказал он, — Слушайте. Духи начинают бой, всё небо будет в огне, ему станет не до нас. Мы грузим её в скорую и идём в центр. Захар Петрович это сегодня уже проделал. Там банк крови, реанимация, аппарат.

— Нет, — сказал Артём.

— Почему нет? — спросил Семен.

— По двум причинам, — ответил Артем, — первая, она транспортабельна условно. Мы её сегодня прокатили, и на каждом повороте среднее падало до шестидесяти четырёх, а тогда у неё было в сосудах на восемьсот миллилитров крови больше и Лена стояла в полную силу. Второй такой поездки она не выдержит, я тебе заранее назову, чем это кончится, матка, кровотечение, и мы встанем посреди набережной без операционной. Вторая причина проще. След от Центра до дома он взял за минуту, летит быстрее машины и слышит, куда мы едем. Мы выйдем из-под купола и растеряем её по винтикам на первом же километре.

Семён помолчал и кивнул. Спорить не стал, потому что был лекарем прежде всего, и это я в нём ценил выше остального.

— Работаем с тем, что есть, — сказал я. — Цифру Артёма слышали все. Трое суток. Побег отменяется, планируем оборону. Глеб, кухня становится операционной.

Тарасов посмотрел на стол, где стояли наши кружки.

— Здесь?

— Здесь, — ответил я, — стол дубовый, я его выбирал, выдержит. Свет над ним лучший в доме, розетки в двух шагах, вода рядом. Если она даст кровотечение, везти её будет некуда, оперировать я буду тут. К этому надо быть готовым заранее. В ту минуту, когда у неё польёт, готовиться поздно.

Остаток ночи ушёл на это.

Стол мы сдвинули к центру, вымыли, обработали и накрыли стерильным из укладки. Семён разложил на подоконнике инструменты в том порядке, в каком я их беру. Тарасов принёс из машины лампу-переноску и повесил над столом на крюк от кашпо, в котором Ника всё лето держала базилик. Артём считал ампулы и писал схему на обороте квитанции за газ.

Коровин ушёл, вернулся через полчаса с ящиком железной мелочи. Он сел в углу и стал ее перебирать, протирая тряпкой деталь за деталью. На его руки я посмотрел один раз и спрашивать не стал.

В половине шестого Тарасов вышел на крыльцо покурить, чего при мне не делал ни разу, и почти сразу позвал меня от двери.

— Илья. Там в небе что-то. Я не одарённый, но там точно что-то есть.

Я вышел.

Над Муромом стоял свет. Тарасову он показался сполохами наподобие северного сияния, которое тот однажды видел на срочной службе под Мурманском, о чём и сказал мне позже. Я видел другое.

Небо над моим домом было полно духов.

Они шли волнами, с юга, с востока, вдоль русла реки и поверх городских крыш, считать я не взялся. Птицы, кто-то большой и лохматый низом над садами, светящиеся ленты по десятку в стае, кошки, лисы, что-то похожее на оленя с горящими рогами.

Всё это шло на зов, поданный четыре часа назад.

Змей поднял голову с колец и посмотрел вверх.

Грянул гром.

Бой начался.

Первую волну повёл кто-то большой со стороны монастыря, за ним пошли птицы и ленты. Небо над рекой полыхнуло от края до края, дом дрогнул, и в ту же минуту Тарасов позвал меня из гостиной.

— Илья, среднее шестьдесят восемь и вниз. Нике становится хуже.

Дальше эти два дела шли у меня одновременно, и разделить их я не мог при всём желании.