Ррык фыркнул одобрительно. Люмьер повернул ко мне голову из звёздного света, одобрения в этом движении не было.

— Скажи, лекарь, — произнёс он, — твои боевые менталисты. Они одарённые?

— Сильнейшие в Империи, — ответил я.

— Сколько их? — спросил Ррык.

— В группе от восьми до двенадцати, — сказал я, — их можно собрать несколько.

— Собери. Привези. Поставь во дворе, — сказал Люмьер. — Ты привезёшь ему обед из двенадцати блюд. Он снимает силу с живых, лекарь, это и есть его ремесло, единственное в нашем народе. Твои менталисты продержатся против него ровно столько, сколько нужно, чтобы он их выпил, и после этого он станет ещё больше, чем сейчас. Каждый, кого ты сюда привезёшь с Искрой, работает на него.

— С людей он Искры брать не сможет, — возразил я. — Для этого ему нужен конвертер. У него есть какие-то способы воздействия на живых людей с Искрой?

— Не знаю, — честно сказал Люмьер, — может быть и нет. Проверить негде.

— И сколько будут ехать твои одарённые? — спросила Хорста.

Вот в этом месте мой план и кончился.

Цифры я посчитал ещё в скорой, пока держал капельницу, и с тех пор они не поменялись. Ближайшая часть с тяжёлым вооружением стоит в Москве, дороги ноябрьские.

Дирижабль Канцелярии садится только на старый аэродром в десяти километрах отсюда, восемь часов лёта от Москвы, это если борт стоит заправленный. Оперативная группа на машинах, при пустой трассе и готовности выехать сию минуту, доедет за ночь и утро.

— Сутки, — сказал я, — люди приедут через сутки.

— Это рабочий вариант, — сказала Хорста. — Но у него может оказаться оружие и на это.

Никто не стал спорить с черепахой. Ррык смотрел в пол, Люмьер погасил свет крыльев, Альдо на комоде не шевельнулся.

Телефон я всё-таки достал. В собственный план я уже не верил, но не позвонить было нельзя.

Серебряный ответил на четвёртом гудке, и по одному его «слушаю» стало ясно, что он не спал.

— Змей у моего дома, — сказал я, — великий Обвинитель. Он убил духов у врат, разнёс двор центра, гнался за нами до реки. Мы под куполом, семья со мной.

Магистр не переспросил ни слова. Я услышал, как он встал и как хлопнула дверь, дальше он говорил уже на ходу.

— Выезжаю сейчас. Со мной пойдут все, кого я имею право поднять без санкции, остальных подниму по дороге. Государю доложу с борта. Илья Григорьевич, я обязан сказать вам одну вещь, вы её знаете сами. Мы будем у вас утром. Раньше не будет.

— Знаю, — ответил я.

— И вторую. Из того, что мы привезём, — продолжил Серебрянный. — Ему не повредит, скорее всего, ничего

— Это я тоже знаю, — сказал я.

Я убрал телефон.

В гостиной было тихо, только гудел концентратор и попискивал монитор. Наверху, в детской, лежала на комоде стопка распашонок, разложенная по размерам, я подумал о них ни к селу ни к городу, посреди штаба из четырёх Старейшин.

— Итог, — сказал я вслух, — победить его мы не можем, никто в этой комнате не знает как. Уйти не можем, моя жена не переживёт дороги. Да и дороги отсюда у нас нет. Мы заперты. А ждать помощи бессмысленно, хоть она и приедет к утру и станет для него либо легкой преградой, либо ничем вообще. Кто-нибудь хочет добавить пункт?

Никто не захотел.

Змей ударил ещё раз.

Рюмки в серванте стояли ровно. Ррык поднял голову к потолку и слушал двор.

После установилась тишина. И от нее было даже хуже, чем грохота. Объяснил её Фырк.

— Всё, — сказал он с подоконника, — Похоже он передумал ломать. Устраивается.

Змей укладывался на осаду до самого рассвета.

Я вышел на крыльцо посмотреть, как он это делает, стоял там, пока не замёрзли уши.

Змей сполз с места у реки и пошёл вдоль черты, укладывая кольцо за кольцом по самой границе купола. Первый виток лёг от задней калитки вдоль забора, мимо сарая и поленницы. Второй пошёл поверх первого, накрыв палисадник и передние ворота. Третий закрыл остальное, голова вернулась к крыльцу и легла на кольца в двадцати метрах от нижней ступени.

Мой дом стоял внутри трёх витков.

Для соседей, случайной машины на дороге, любой камеры двор оставался пустым. Снег, забор, яблоня, скорая с погашенными мигалками.

Змей заговорил, когда я стоял на крыльце, и в то же время в доме за моей спиной кто-то уронил кружку.

«Доброй ночи, Лукумон».

Он говорил в середину головы, минуя уши, спокойно, тем же тоном, каким разговаривал у реки месяц назад.

«Я обращаюсь ко всем, кто меня слышит, чтобы не повторять дважды. Слушают четверо старших, две калеки, пустой страж и хозяин дома. Смертные без дара меня не слышат, им перескажете сами. Я не собираюсь ломать артефакт. Он старше вас всех и сделан лучше, я оценил работу и отдаю должное».

Я стоял и слушал, сунув руки в карманы куртки.

«Объясню своё положение, чтобы вы не тратили время на надежду. Мне некуда спешить, я не ем в вашем смысле слова, не сплю и не мёрзну. Однажды я пролежал на одном месте девяносто лет, дожидаясь, пока угаснет один старик. Труда мне это не составило. Здесь я готов лежать столько, сколько понадобится».

Дверь за моей спиной приоткрылась. Тарасов высунулся на крыльцо, посмотрел на пустой двор и на меня.

— Илья, всё в порядке?

— Иди в дом, Глеб, я скоро.

Он ушёл, ничего не поняв.

«Теперь ваше положение», — продолжал Змей, — «Духи могут уйти в любую минуту, им есть куда, я не стану их удерживать, мне безразлично, съем я их сегодня или через сотню лет. Смертным уходить некуда. У вас в доме кончается всё, лекарь, и я видел такое в тысяче осаждённых домов. Кончится еда, кончатся дрова и терпение. Ты держишь женщину на машинах, которые едят вашу электрическую силу, а провода твои идут от столба через моё кольцо, трогать их мне незачем, однажды на них и без меня упадёт снег. У тебя две дозы крови, я слышал, как их несли к машине».

Кровь он назвал точно. Две дозы и плазма, всё, что Зиновьева успелавзять в салон на аппарели.

«У роженицы кончится кровь», — сказал Змей. «И это случится раньше всего остального».

Он выдержал паузу.

«Отдельно тебе, Лукумон, и это последнее, что я скажу за эту ночь. Выйди за черту сам. Один, без духов и условий. Мне нужен конвертер и я уйду, даю слово, что дом останется стоять, женщина доживёт свой срок, мальчик вырастет, и никто из моего народа не тронет твоих. Я держу слово четыре тысячи лет, спроси у любого, кто читал архивы. Подумай, я не тороплю. Ночь длинная».

Он замолчал.

Я постоял на крыльце ещё немного, глядя на него, потом развернулся и вошёл в дом.

В гостиной все смотрели на меня. Одарённые слышали каждое слово, Лена уже подобрала осколки кружки с кафеля и держала их в горсти, не зная, куда деть. Артём и Тарасов ничего не слышали, по их лицам было видно, что они это поняли.

— Он предложил осаду, — сказал я. — Пересказываю дословно, потому что половина комнаты слышала. Купол он ломать не будет. Уходить не собирается. Ждёт, пока у нас кончатся ресурсы. Отдельно предложил мне выйти за черту в обмен на жизнь семьи.

— Тварь, — сказал Тарасов.

— По существу, — сказал я, — мы под колпаком с конечными запасами, а у него бесконечное время. Он не штурмует, потому что штурм ему невыгоден.

Ника смотрела на меня.

Говорить она не могла, но все слышала. Когда я подошёл и сел на стул у изголовья, она подняла руку и положила её мне на запястье. Держала крепче, чем в машине.

Я посмотрел на монитор. Среднее давление семьдесят четыре, пульс девяносто шесть, сатурация девяносто семь на пяти литрах. Диурез за первый час Артём вывел на бумажке и подклеил её скотчем к стене.

Тридцать миллилитров.

Я дописал цифру ниже предыдущей и поставил время.

Через час Артём принёс мне свой блокнот.

— Диурез за три часа, — сказал он вполголоса, — тридцать, двадцать восемь, двадцать два. Падает. Пока она мочится, у нас есть время, перестанет, понадобится диализ, а он в областной и в центре, оба в двадцати минутах по дороге, которой у нас нет. Гемоглобин мерить нечем, смотрю глазами, бледная, сотня на покое, слизистые светлые. Две дозы крови в контейнере. Даст кровотечение из зоны разреза, оба уйдут за час. Трое суток, Илья. Край.