Змей повернул голову.

Я успел развернуться и сделать шаг. По двору сверху и сбоку прошла тень, я почувствовал её затылком, спиной, коленями, всей кожей сразу, и с этой тенью на плечах вбежал под купол, прижимая Фырка к груди обеими руками.

Полупрозрачная Айла вошла следом. Она не долетела до крыльца, ткнулась в снег в трёх метрах от меня и осталась там сидеть, разложив перепонки.

Удара не последовало.

Я обернулся уже из-под купола и включил Сонар, потому что смотреть надо было именно сейчас, пока свежее.

По змею шла волна.

Она поднялась от головы и пошла вниз, к хвосту, вся его туша дёрнулась изнутри, кольца сдвинулись на снегу, и я успел разглядеть главное. Раньше такая волна проходила по нему и разглаживалась.

Эта прошла и оставила за собой рябь, и рябь не ушла. На стыке первого и второго витков, ниже головы, там, где я час назад нашёл истончение, стенка просела ещё. Свет выходил наружу между чешуйками шире, чем в прошлый раз, уже сплошной полосой.

Он злился. Добыча сорвалась, от злости его выгнуло изнутри, и от этого оболочка стала тоньше.

Я положил это в ту же папку, где у меня лежали факты о нём, и понёс Фырка в дом.

— Подушку, — сказал я с порога. — Маленькую, с кресла.

Лена уже несла подушку.

Мы положили бурундука у батареи, на самое тёплое место в гостиной. Айла зашла последней, доползла по кафелю и села рядом с ним, вплотную, свернув перепонки. Шипа легла с другой стороны. Они при этом ничего не делали, я понял, что делать нечего.

— Что с ним? — спросил Артём.

— Он выпустил всё, что успело набежать за ночь, одним рывком, чтобы уйти в сторону от пасти. Это его свет мы видели. Ударил Змея, но не причинил тому особого вреда. И пришлось в ответ на его атаку материализоваться. Удар змея прошел сквозь него.

— По-человечески, — переспросил Артем.

— По-человечески, он на нуле, — сказал я. — Как пациент после клинической смерти, у которого сердце завели, а сил ни на что нет.

Артём кивнул и вернулся к Нике.

Над домом продолжали бить. Небо в окне вспыхивало и гасло, по стеклу проходил отсвет, в комнате от этого попеременно светлело.

Через минут двадцать я отошел от окна.

Смотреть на это дольше было нельзя. За двадцать минут в небе над моим домом погибли одиннадцать духов, я вёл счёт, потому что голова требовала занятия. Змей брал их без спешки, и рос.

С подушки у батареи сводок больше не было. Единственный, кто мог сказать мне, что происходит наверху, лежал и моргал.

— Слушайте все, — сказал я. В гостиной было шестеро людей и четверо духов, и все повернулись. — Я иду к нему. Выхожу за черту и дерусь. Драться Искрой я не умею, но во мне кровь Лукумонов, она уже дважды делала то, чего я не понимал и не планировал. Может, сделает и в третий раз. По крайней мере, он переключится на меня и перестанет жрать их пачками.

— Нет, — сказала Ника.

Она сказала это вслух, впервые за много часов, через маску, одним движением губ и остатком голоса, и услышали все.

— Она права, — сказал Альдо.

Куница спрыгнула с комода на пол, прошла через всю комнату и села передо мной. Альдо молчал всё заседание штаба, всю осаду и весь бой, и вот теперь заговорил.

— Ты выйдешь, он тебя выпьет, и на этом всё кончится, — сказал он. — Он ждет твоей крови, только она ему и нужна. Но ты не боец, лекарь, боец у нас лев, ты видел, чего лев стоит против него. Садись.

— Альдо, каждую минуту… — я не успел закончить.

— Я знаю, сколько уходит каждую минуту, — сказал Альдо, — Я считаю их с самой первой. Садись и слушай. У каждого духа есть слабое место. Это закон, я не знаю ни одного исключения за всю нашу историю. У этого оно тоже есть, я его весь вечер вычислял, с той минуты, как он лёг вокруг твоего дома. И бить в него надо не силой.

Я сел на стул у изголовья.

— Чем? — спросил я.

— Вот этого я пока не понял, — сказал Альдо. — Зато я понял, где искать. Ты смотрел на него своим даром дважды, я оба раза видел твоё лицо. Повтори мне всё, что ты видел. Слово в слово, ничего не выбрасывая, даже то, что тебе кажется мелочью.

— Хорсту зови, — сказал я. — Одному тебе я это не расскажу, мне нужен тот, кто недавно изучал архивы. Будет логично, чтобы и она проанализировала мой рассказ.

Альдо повернул голову к двери.

Хорста уже шла.

Мы сели втроём у окна, за которым продолжали убивать.

Я говорил, они слушали. Больше всего это было похоже на утренний разбор в ординаторской, где ты выкладываешь случай коллегам, и единственное, что от тебя требуется, не приукрасить и ничего не пропустить.

— Первый осмотр, — сказал я. — Двор Центра, ночь. Плотное, ровное свечение под чешуёй, оно заполняет тело целиком. Оболочка, которую я про себя называю стенкой, читается как плотный слой в несколько сантиметров. Тогда я решил, что он просто сыт.

— Дальше, — сказал Альдо.

— Второй осмотр, час назад, через купол, — сказал я. — Он вырос вдвое. Кольца толще фонарного столба, голова размером со скорую. Свет внутри пошёл рывками, между рывками провалы. Каждый съеденный проходит по нему волной от головы к хвосту и растягивает изнутри. Раньше волна разглаживалась, теперь после неё остаётся рябь. Стенка при выросшем вдвое объёме стала тоньше, она растянулась вместе с телом. На стыке первого и второго витков, ниже головы, свет выходит наружу между чешуйками.

— Третий, — сказала Хорста.

— Третий десять минут назад, — продолжил я. — Когда по нему ударил Фырк. По нему прошла злая волна. На том же стыке стенка просела ещё, свет пошёл сплошной полосой.

Хорста медленно опустила голову.

— Говори, что ты об этом думаешь, — сказал Альдо. — Ты думаешь как лекарь, а мы двое как духи. Мы про такое никогда не думали.

Тут я и произнёс это вслух в первый раз.

— Я думаю, что смотрю на аневризму, — сказал я.

Оба молчали, и я стал объяснять.

— Есть такая штука в человеческом теле. Крупный сосуд, аорта. У неё стенка из нескольких слоёв, и в норме она держит любое давление, которое в неё приходит. Если стенка где-то ослабла, сосуд в этом месте начинает раздуваться. Он растёт в диаметре, а материал стенки не прибывает, тот же самый слой растягивается на больший объём и становится тоньше. Дальше происходит простая вещь. Чем больше диаметр, тем сильнее натяжение стенки при том же давлении. Чем сильнее натяжение, тем быстрее она растягивается. Чем тоньше она становится, тем сильнее натяжение. Круг замыкается сам на себя, и человек с таким сосудом ходит по улице, пьёт чай, ездит на работу, а внутри у него всё это время идёт обратный отсчёт.

— И чем это кончается, — сказала Хорста.

— Разрывом, — ответил я. — Всегда. Вопрос в сроке.

— Снаружи её пробить можно?

— В том и дело, что это самое трудное, — сказал я. — Такую стенку рвёт не удар снаружи. Её рвёт толчок изнутри. Скачок давления в самом сосуде, она лопается в своём слабом месте. Хирурги всю жизнь бьются как раз над тем, чтобы этого толчка не случилось.

Альдо сидел неподвижно.

— Значит, ваш лев бил не туда, — сказал он. — И я весь вечер вычислял не то.

— Ррык бил снаружи. Все били снаружи. Он от этого только злился, а от злости у него шла волна, а от волны тянулась стенка. Мы четыре часа делали то, что помогает ему лопнуть, но не понимали этого.

— Помогает, — повторила Хорста. — Медленно. Он успеет доесть мой народ, а до конца это так и не дойдёт.

Вот здесь я и вспомнил.

Память в такие минуты работает не так, как её описывают. Она не подсовывает картинку целиком, она вытаскивает одну фразу, отдельно, без лица, обстановки, и держит её перед тобой, пока ты не поймёшь, зачем тебе она.

Двор центра. Изумрудная голова над разбитой аппарелью. Ровный голос, которому некуда спешить.

— Он сказал мне странную вещь, — проговорил я. — Тогда, у центра. Он говорил про то, как работал все эти тысячелетия. Что брал по капле, брал два процента и уходил, поэтому его никто не искал. Я решил, что это осторожность. Что он прятался.