— Он и прятался, — сказала Хорста.

— Одно другому не мешает, — сказал я. — Только я теперь думаю, что дело не в осторожности. Он объяснял мне свой метод и в этом объяснении назвал мне свою норму. Два процента. Лекарь в таких случаях спрашивает одну вещь, почему именно столько? И ответ обычно один. Больше не усваивается.

Альдо поднял голову.

Куница смотрела на меня, я увидел, как у неё сузились зрачки.

— Скажи это ещё раз, — попросил он.

— У любого поглощения есть предел. Желудок вмещает столько-то. Кишка всасывает столько-то за час. Печень обезвреживает столько-то за сутки. Всё, что сверх предела, оно копится и мешает. Я думаю, что четыре тысячи лет он брал по два процента не потому, что боялся Совета, а потому, что больше в него просто не влезало. Он подстроил под свою пропускную способность всю свою жизнь и назвал это осторожностью.

— А сегодня, — тихо сказала Хорста.

— А сегодня он ест не по капле. Он ест волнами, по десятку в минуту, и его от этого распирает, стенка тянется, и он не останавливается. И всё время растет.

В гостиной стало тихо. За окном в очередной раз полыхнуло, отсвет прошёл по обоям, серванту, подушке у батареи, на которой лежал Фырк.

— Теперь ваша часть, — сказал я. — Я про духов ничего не знаю, кроме того, что вы мне рассказали. У его способности есть обратный ход?

— Объясни, — сказала Хорста.

— В теле человека почти каждый механизм двусторонний, — сказал я. — Почти везде стоит клапан. Сердце гонит кровь вперёд и не пускает назад, вены имеют створки, желудок закрывается сверху, чтобы содержимое не пошло обратно. Тот, кто умеет только набирать и не умеет сбрасывать, живёт до первого переполнения. Так вот. Он умеет только тянуть или он умеет ещё и отдавать?

Хорста ответила не сразу. Она собирала свои четыре тысячи лет, я это видел.

— Он тянет, — сказала она. — Это его дар, единственный в нашем народе. Никто из нас не умеет брать чужое, поэтому у нас и не было слова для того, что он делает, мы четыре тысячи лет называли его дознанием. Отдавать он не умеет, лекарь. Отдавать умеем мы, это как раз наше обычное дело, мы переливаем силу друг другу, я всю ночь этим занималась. А он никогда никому и ничего не отдал, за всё время, что я его знаю.

— Закрываться? Отпускать? — спросил я.

— Ему незачем было учиться, — сказала Хорста. — Он всегда был сильнее всех, кого пил.

— То есть, если он присосётся к источнику, который больше него самого, оторваться он не сможет.

— Он не поймёт, что надо отрываться, — сказал Альдо. — Это будет то же самое, что попросить тебя перестать дышать. Ты сумеешь, но одну минуту, а потом твоё тело сделает вдох само.

Мы замолчали.

Я знал, что произошло в этой комнате. Трое говорят каждый про своё, а получается одна вещь, которую ни один из них не принёс с собой.

— Скажите вслух, — попросил я. — Мне надо услышать это не от себя.

— Накачать, — сказал Альдо.

— Дать ему больше, чем он способен вместить, — сказала Хорста. — Влить в него столько, чтобы стенка не выдержала изнутри. И он не остановится сам, потому что не умеет. Только поток должен быть непрерывен.

Я смотрел в окно.

В небе над моим домом шла очередная волна, шестая или седьмая за ночь. Огни гасли по одному, по два, и каждый уходил внутрь того, кто от этого делался уязвимее.

Чтобы влить в него столько, требовалось нечто, через что оно пройдёт.

Хорста повернула ко мне голову и помолчала. Мы с Альдо тоже молчали.

Потом с подушки у батареи раздался голос.

— Двуногий, — сказал Фырк.

Голос был тонкий, без всякого нахальства, слова он выговаривал по одному, с паузами, набирая на каждое отдельный вдох.

Я подошёл и сел на пол рядом с подушкой.

— Слушаю, — сказал я.

— Я был внутри тебя, — сказал Фырк. — Не в брюхе, дурак, там я был двести раз. Внутри тебя. В ту ночь, когда возвращали Искру. Я тебя тогда весь прошёл, от макушки, и я видел то, чего ни у кого больше нет.

— Говори, — сказал я.

— У тебя внутри свет. Шар. Он ровный, круглый и стоит на одном месте, когда через него что-то идёт, оно на выходе становится другим, чем было на входе. Я тогда решил, что мне померещилось от натуги, — он помолчал, набирая воздух. — Не померещилось. Это конвертер, двуногий. У тебя внутри стоит конвертер. Через тебя можно пройти.

Хорста подняла голову.

— Как у Анны, — сказала она.

— У Анны, — согласился Фырк. — Только Анна была бочкой с трубой, а этот ходячий.

Я сидел на полу собственной гостиной и думал про мать.

Она вывела через себя Искру и разослала её по госпиталям. Это спасло людей, которых я никогда не увижу, и убило её саму в операционной. Мне тогда объяснили, что она конвертер, таких единицы за поколение и что кровь у нас одна.

— Стоп, — сказал я. — Дальше не идём, пока я не закрою одну дыру, иначе весь план разваливается на первом же вопросе. Зачем вообще что-то перерабатывать? Он и так ест духов, всю ночь, у меня на глазах. Ему наша переработка не нужна.

— Нужна, — сказал Альдо.

— Обоснуй.

— Он их ест и переваривает, — сказала Хорста. — Дух для него еда, привычная за сорок веков. Ты хочешь его переполнить, лекарь, а он всю ночь ест и не переполняется, он растёт. Значит, духами его не накормить до разрыва, их просто не хватит, у нас столько нет.

И вот тут у меня в голове встала на место вторая его фраза.

Она пришла сама, целиком, вместе с интонацией.

— Он мне сказал ещё одну вещь, — проговорил я. — Про мою мать. Он объяснял, зачем ему был нужен конвертер, и сказал прямо, человеческую форму Искры он усвоить не может. Люди носят её иначе, чем вы. Он мог брать её у людей, но не мог с ней жить, поэтому ему и понадобилась Анна, чтобы кто-то переводил человеческое в его форму. Он двадцать лет держал её ради этого.

Альдо встал на все четыре лапы.

— Переверни, — сказал он.

— Уже, — сказал я.

Я поднялся с пола, потому что сидя такое не говорят.

— Труба работает в обе стороны, — сказал я. — Мать переводила из человеческого в вашу форму, для него. Я переведу из вашей в человеческую, против него. Духи льют силу в меня, шар внутри меня перерабатывает её в ту форму, которую он не усваивает, и он глотает балласт вместо еды. Он будет пить и не будет наедаться. Объём растёт, ничего не уходит, стенка тянется. Это уже не переполнение скоростью, это отравление формой.

Хорста издала звук, которого я от неё ни разу не слышал.

— И он не разберёт, — сказала она. — Он не поймёт, что это негодное, пока не станет поздно. Он никогда ничего не выплёвывал.

— Он и не сможет разобрать, — сказал Альдо. — Он же никогда этого не пробовал. Он всю жизнь ел только то, что ему годится.

— Дальше самое важное, — сказал я. — Пока по трубе идёт поток, он к ней прицеплен. Он тянет, тяга держит его на моём конце, а обратного клапана у него нет, как вы сами сказали. Значит, оторваться он не сможет, даже когда поймёт. Он будет висеть на трубе и пить, пока труба открыта.

— Или пока не кончится тот, кто ею работает, — сказала Хорста.

В гостиной стало тихо во второй раз за эту ночь.

Шесть человек и четыре духа, и никто из них не смотрел на меня, кроме Ники. Артём замер у стойки с флаконом в руке. Тарасов держал провод от датчика. Лена сидела на корточках у кислородного концентратора, куда полезла проверять фильтр, и так и осталась сидеть.

Другого конвертера в мире не было. Единственный, который был, умер в операционной Центральной клиники, отдав всё до капли.

— Значит, я, — сказал я.

Спорить никто не стал.

В такие минуты кто-нибудь обязательно вскакивает, кричит, требует найти другой способ и предлагает себя. В моей гостиной этого не произошло. Все в этой комнате были взрослые люди и очень старые духи, все умели считать, и посчитали все одинаково.

Тишину нарушил Артём. Он повесил флакон на вешалку и повернулся ко мне.

— Тогда обсуждаем как случай, — сказал он. — Ты пациент. Я анестезиолог. Садись, Илья Григорьевич, я задам тебе вопросы.