Шорох.

Едва различимый, как шелест бумаги под ветром. Как мышь, скребущаяся за плинтусом. Кто-то двигался внутри. Кто-то был там, за этой дверью, и слышал мой стук.

— Ника, я знаю, что ты там, — сказал я громче. — Открой, пожалуйста. Нам нужно поговорить. Я не уйду, пока не поговорим.

Снова шорох. Потом — скрип. Как будто кто-то встал с кресла или дивана. Как будто пружины распрямились, освобождаясь от веса.

И — тишина. Никто не подошёл к двери. Никто не открыл. Никто даже не спросил «кто там?». Меня игнорировали.

Сознательно, демонстративно игнорировали.

— Двуногий, — голос Фырка был напряжённым. Бурундук сидел у меня на плече, невидимый для всех, кроме меня. Его хвост подёргивался, уши были прижаты к голове. — Там точно кто-то есть. Я чувствую… биение жизни. Даже сквозь барьер чувствую. Но что-то не так.

— Не так — как?

— Энергетика странная. Искажённая. Как будто… — он замялся, подбирая слова. — Как будто что-то мешает. Помехи. Статика. Знаешь, как радио, когда между станциями крутишь? Вот такое ощущение.

Я простоял у двери ещё минуту. Постучал снова — громче, настойчивее. Позвал — сначала Веронику, потом просто «откройте».

Ничего. Хватит ждать. Я достал связку ключей. по старой привычке привык носить все ключи вместе на цепочке. И там среди них должен был быть ключ от этой квартиры который мне когда-то дала Вероника.

Вот он.

Поворот ключа в замке. Раз. Два.

Я шагнул внутрь.

Полумрак.

Первое, что я почувствовал — темноту. Шторы были задёрнуты, плотные, не пропускающие света. Только тусклая полоска из коридора, которую я впустил вместе с собой, освещала несколько квадратных метров пола.

Потом — запах.

Он ударил в нос, как кулак. Тяжёлый, многослойный, отвратительный.

Пыль — густая, застоявшаяся, как в заброшенном чердаке. Она висела в воздухе, медленно кружась в полоске света.

Что-то кислое — немытая посуда на кухне? Прокисшее молоко? Забытая еда?

И ещё что-то… сладковатое, приторное, неприятное. Запах болезни. Запах тела, которое давно не мылось. Человека, который перестал следить за собой.

Я знал этот запах. Чувствовал его в палатах хронических больных, у лежачих пациентов, у алкоголиков в терминальной стадии. На Веронику это не было похоже, но кажется я уже догадывался кому он принадлежал.

— Какого чёрта?

Голос раздался из глубины комнаты. Хриплый, надтреснутый, агрессивный. Голос человека, которого разбудили. Или которого застали врасплох.

Мои глаза привыкали к полумраку.

Комната была маленькой — типичная однушка имперской планировки. Метров двадцать, не больше. Диван у стены — продавленный, с протёртой обивкой. Шкаф — старый, полированный, с отколотым уголком на дверце. Стол у окна — заваленный грязной посудой, пустыми бутылками, какими-то бумагами.

И кресло.

Старое кресло с высокой спинкой, стоящее у зашторенного окна. В кресле сидел мужчина. Сергей Петрович Орлов.

Отец Вероники.

Я видел его раньше. Когда у него отказала печень и я его тогда спас. Но мы толком не общались.

Тогда он был плох. Сейчас — хуже. Намного хуже.

Худой — не стройный, не подтянутый, а именно худой. Истощённый. Кожа обтягивала кости, как старый пергамент. Скулы торчали острыми углами, глаза запали в тёмные провалы глазниц. Руки, лежащие на подлокотниках кресла — как птичьи лапки, с проступающими венами и сухожилиями.

Цвет лица — нездоровый, желтоватый, с землистым оттенком. Печень. Печень продолжала сдавать, несмотря на всё лечение, несмотря на все мои усилия.

На нём был халат — когда-то, наверное, синий, а теперь застиранный до неопределённого серо-бурого цвета. Под халатом — майка с пятнами. На ногах — стоптанные тапочки.

Небритая щетина — не модная трёхдневная, а запущенная, клочковатая, с проседью. Сальные волосы, прилипшие ко лбу.

Картина упадка. Но глаза. Глаза были живыми.

Они смотрели на меня из глубины тёмных глазниц — и в них была ненависть. Как будто я был его личным врагом.

— Кто разрешал входить? — он прорычал это, пытаясь встать с кресла. Руки упёрлись в подлокотники, тело напряглось. Но получилось не сразу — мышцы были слабыми, непослушными. Кресло скрипнуло, когда он наконец оторвался от него. — Какого чёрта ты врываешься в мой дом⁈

Он стоял, покачиваясь, держась за спинку кресла. Дышал тяжело, со свистом — даже такое простое усилие давалось ему с трудом.

— Я, — сказал спокойно, закрывая за собой дверь. Темнота сгустилась, но мне было всё равно. Я видел достаточно. — Где Вероника?

— Не твоё собачье дело!

Он ткнул в меня пальцем — костлявым, дрожащим.

— Убирайся! Вон отсюда! Убирайся, слышишь⁈

Я не двинулся с места.

— Где Вероника? — повторил я. Тем же спокойным, ровным голосом. Голосом хирурга, который спрашивает пациента о симптомах. Без эмоций. Просто вопрос.

Он не ответил. Стоял, держась за кресло одной рукой, а другой — указывая на дверь. Его грудь тяжело вздымалась под застиранным халатом. Дыхание было хриплым, с присвистом — хронический бронхит, скорее всего.

Я профессионально оценил его состояние. Истощение — индекс массы тела явно ниже нормы. Желтушность кожи — печёночная недостаточность прогрессирует. Тремор рук — то ли алкогольная абстиненция, то ли что-то неврологическое. Тахипноэ — частое поверхностное дыхание, признак слабости дыхательных мышц.

Букет диагнозов. Каждый из которых убивал его медленно, но верно. И при этом он стоял и орал на меня. Вместо того чтобы лежать и экономить силы.

Откуда столько энергии у человека, который должен еле ползать?

— Двуногий, — голос Фырка был настороженным. — Мне не нравится его аура. Она… неправильная. Что-то его подпитывает. Что-то, чего тут быть не должно.

Я отметил это в уме и шагнул вперёд.

— Сергей Петрович, — сказал я, игнорируя его крики и жесты. — Давайте поговорим. Как взрослые люди. Спокойно. Без криков.

— Нечего мне с тобой разговаривать!

— Где Вероника?

— Не твоё дело! — он попытался сделать шаг ко мне, но покачнулся. Схватился за кресло обеими руками. — Она… она в безопасности! Подальше от тебя! Так и должно быть!

— В безопасности? — я поднял бровь. — От чего она в безопасности?

— От тебя!

Он выплюнул это слово с такой злостью, как будто оно было ядом.

— Она моя дочь! Моя! А ты — никто! Случайный хахаль, который возомнил о себе невесть что!

Я остановился в двух метрах от него. Достаточно близко, чтобы видеть каждую морщину на его лице, каждый лопнувший капилляр на щеках. Достаточно далеко, чтобы он не мог до меня дотянуться.

— Вы не ответили на мой вопрос. Где она?

— Здесь! — он махнул рукой в сторону закрытой двери, ведущей, видимо, в смежную комнату. — Спит! И не смей её будить! Она устала, ей нужен отдых!

Здесь. Вероника была здесь. За этой дверью.

— Фырк, — мысленно позвал я. — Ты же можешь летать по этой квартире пока я здесь?

— Да, двуногий, — отозвался бурундук и понесся в сторону комнаты. — С тобой мне вход разрешен везде. Уже лечу смотреть, там ли твоя зазноба.

— Спасибо, — отозвался я.

Я посмотрел на дверь — белую, обшарпанную, с облупившейся краской. Потом снова на Сергея.

— Почему она не выходит? Почему не отвечает на звонки?

— Потому что не хочет!

Его голос стал громче, визгливее.

— Потому что я поговорил с дочерью! По-отцовски! И сказал ей правду! Ту правду, которую она не хотела видеть! Которую ты от неё скрывал!

— Какую правду?

— Что вы не пара!

Он ткнул в меня пальцем — трясущимся, костлявым.

— У тебя на первом месте всегда будет работа! Очередной умирающий пациент! Очередная экстренная операция! А она? Она будет сидеть дома и ждать! Ждать, пока ты соизволишь вернуться! Ждать, пока ты закончишь спасать чужие жизни и вспомнишь о своей собственной!

Он перевёл дыхание — шумно, с хрипом.

— Я не позволю ей потратить жизнь на ожидание! Не позволю! Она заслуживает лучшего!