— Товарищ командующий, — начал он, — 1-я дивизия Московского ополчения поставленную вами задачу выполнила. Враг на нашем участке не прошел.

— Знаю, — сказал я. — Все знаю. Молодцы твои ребята. Выстояли. Это главное.

— Треть дивизии положили, — не сдержал эмоций Пронин. — Треть, товарищ командующий! Люди необстрелянные, в атаку под огнем поднимались. Кричали «Ура» и падали. А потом снова поднимались.

Я положил руку ему на плечо:

— Завтра будет легче. Они теперь обстрелянные. Знают, что немца можно бить. А ты, Николай Нилович, присматривай за ними, чтобы не геройствовали без нужды. Береги людей.

— Есть, товарищ командующий.

— Собственно я вот для чего тебя вызвал, — продолжал я, раскладывая перед ним карту завтрашнего сражения. — Следующая задача твоей дивизии заключается в следующем…

И я изложил командиру 1-й дивизии Московского ополчения свою задумку.

— Задача ясна, Георгий Константинович, — немного смягчившись, ответил генерал-майор.

— Возвращайся к своим, отдыхай. Утром приводи дивизию в порядок. Я тебе подброшу подкрепления. Немного, сам понимаешь при нашей бедности, но кое-что дам.

— Спасибо, товарищ командующий! — отозвался Пронин и, козырнув, покинул НП.

Я повернулся к начсвязи:

— Связь с Коробковым есть?

— Только что восстановили полностью. Клейст откатывается на исходные. Он сегодня потерял под Березиной не меньше, чем Гёпнер здесь. Коробков просит подкрепления.

— Передайте, что подкрепления будут. Лукин уже в пути. Через три-четыре дня подойдет. А пока пусть держится.

— Передам, товарищ командующий.

В блиндаже заквакал телефон. Начштаба 13-й армии взял трубку, послушал, повернулся ко мне:

— Товарищ командующий, Ставка на связи.

Я взял трубку, и через секунду в наушнике раздался знакомый голос, уже привычно произнесший:

— Здравствуйте, товарищ Жуков. Как ваши дела?

— Здравствуйте, товарищ Сталин! — отозвался я. — Докладываю. Сегодня отразили три крупные атаки на центральном участке. Противник понес тяжелые потери в танках и живой силе. Наши позиции удержаны. На Березине Коробков также отразил наступление Клейста. В общем, день прошел успешно.

В далекой Москве долго молчали, потом вождь спросил:

— Наши потери?

— Людские тяжелые, товарищ Сталин. Около трех тысяч убитыми и ранеными. Больше всего людей потеряли ополченцы. Думаю, завтра передать в распоряжение Пронина резервный стрелковый полк.

— Выходит, не разбежались москвичи, — с одобрением произнес Сталин. — Значит, держались?

— Совершенно верно, товарищ Сталин, — ответил я. — Держались и будут держаться.

— Хорошо. Сейчас к тебе движутся новые дивизии ополчения, прошедшие обучение. Сибиряки тоже на подходе. Лукин уже в дороге. Через три дня будет у вас. Держитесь, Жуков. Москва с вами.

— Спасибо за поддержку, товарищ Сталин!

Рассоединили. Я положил трубку и вышел из блиндажа. Солнце почти село, но на западе полыхало зарево — это горели подбитые немецкие танки. Ветер доносил запах гари, пороха и еще чего-то сладковатого, тошнотворного. Жара делала свое дело.

— Сироткин, — окликнул я адъютанта. — А не попить ли нам чайку.

Берлин, Гестапо, кабинет группенфюрера Мюллера. 2 августа 1941 года.

Скорцени стоял перед массивным дубовым столом, за которым восседал человек, чье имя в Германии произносили шепотом — если вообще произносили. Генрих Мюллер, шеф гестапо, смотрел на него холодными, немигающими глазами. На столе перед ним лежала тонкая папка — личное дело гауптшарфюрера.

— Садитесь, Скорцени, — сказал Мюллер.

Голос у него был скрипучий, неприятный, как звук ржавого механизма. Скорцени сел на краешек стула, стараясь не выдать волнения. Дни, проведенные в застенках Гестапо, научили его одному, здесь никто ничего просто так не произносит.

— Вы, наверное, удивлены, что я вызвал вас, — продолжал Мюллер, перелистывая бумаги. — Ваше дело выглядит… как бы это сказать… многообещающе. Провал операции с Жуковым, потеря доверия фюрера, арест. Обычно такие люди заканчивают в концлагере. Или в могиле.

Гауптшарфюрер молчал, глядя в одну точку над головой шефа Гестапо. Он еще не забыл того допроса, который ему устроил этот палач, тыча в зубы стволом «Вальтера». Мюллер требовал от него признания в работе на русских и лично на генерала Жукова.

— Но я вижу в вас потенциал, — неожиданно сказал группенфюрер. — Вы не просто исполнитель. Вы умеете думать. Вы умеете рисковать. И вы умеете ненавидеть. А ненависть, Скорцени, это хороший двигатель.

— Группенфюрер, я готов выполнить любой приказ, — твердо ответил бывший любимчик фюрера.

— Знаю. Поэтому вы здесь, — произнес Мюллер и откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе. — Шелленберг считает, что вы будете работать только на него. Он ошибается. Вы будете работать на меня. И на Шелленберга. Только когда наши приказы разойдутся, вы будете выполнять мои. Вы поняли?

Гауптшарфюрер сглотнул. Игра становилась смертельно опасной. Два начальника — это две разведки, две службы, которые ненавидели друг друга. Оказаться меж этих двух огней — верная гибель.

— Я понял, группенфюрер.

— Хорошо, — кивнул Мюллер, достал из ящика стола еще одну папку, положил перед собой. — У меня есть для вас задание. Можно сказать, личная просьба. Из тех, что не отражаются в отчетах в канцелярию рейхсфюрера.

Он открыл папку. Скорцени увидел фотографии — женщина, две девочки, пожилая пара.

— Семья Жукова, — пояснил шеф Гестапо. — Жена, дочери, родители жены. Сейчас они в Москве, на улице Грановского. Под охраной, но охрана не идеальная. Ваша задача — выяснить все об этой семье. Где бывают, когда выходят, кто охраняет, какие есть слабые места.

Гауптшарфюрер уточнил:

— Группенфюрер, вы предлагаете организовать ликвидацию семьи Жукова?

— Я предлагаю вам думать, — оборвал Мюллер. — Ликвидация — это грубо. Ликвидация сделает из Жукова мученика. Есть и другие способы. Угроза. Шантаж. Обмен. Представьте, что у нас в руках окажется его дочь. Что он сделает, чтобы вернуть ее?

Скорцени молчал, обдумывая услышанное. Он не знал, известно ли «папаше Мюллеру» о том, что предатель Вирхов уже пытался похитить детей Жукова, а в итоге провалил всю резидентуры в Киеве, но не стал говорить об этом шефу Гестапо.

— Но это не все, — продолжал групеннфюрер. — Жуков сейчас — главная угроза для Рейха на восточном фланге. Пока он командует русскими войсками под Минском, мы не возьмем Москву. Его нужно убрать. Не убить, а дискредитировать, сломать, заставить Сталина снять его с должности. Для этого нужна информация, компромат, связи.

Он подвинул папку к гауптшарфюреру:

— Здесь все, что у нас есть на Жукова. Это мало. Очень мало. Ваша задача — добыть больше. Внедриться в его окружение, найти агентов, завербовать кого-нибудь из его штаба. У вас есть опыт. У вас есть связи в Восточной Европе. Используйте их.

Скорцени взял папку, пробежал глазами первые страницы. Фотографии, даты, места службы, награды. Сухие факты, за которыми стоял человек, разрушивший его карьеру на самом взлете. Так почему бы его, наконец, не свалить?

— Я сделаю это, группенфюрер.

— Знаю, что сделаете. — Мюллер встал, давая понять, что разговор окончен. — Только запомните одно. Если Шелленберг узнает об этом разговоре, вы умрете. Не сразу, не быстро. Вы будете умирать долго. Очень долго. Вы меня поняли?

— Так точно, группенфюрер.

— Идите. Ваше новое удостоверение новой личности, и прочие документы, в конверте у секретаря. С этого момента Отто Скорцени нет. Вы тень. Человек без имени. Если вас убьют — никто не узнает, никто не вспомнит.

Гауптшарфюрер вышел из кабинета, чувствуя, как дрожат колени. В руке он сжимал папку с фотографиями семьи Жукова. В голове крутилась одна мысль, что теперь он слуга двух господ. Шелленберга и Мюллера. Двух пауков, которые сожрут его, если он ошибется.