Строку особых условий я заполнил её словами, буква в букву, и развернул планшет к ней. Она прочла. Одно моргание.

Потом она поставила подпись. Рука шла слабо, сестра держала запястье, но росчерк лёг настоящий, тот же, что годами ложился в карты вызовов. Кобрук приняла бланк, проверила каждую строку и молча убрала в папку, кивнув Нике.

— Полминуты у нас есть, — сказал я. — Наши.

Ника улыбнулась, насколько позволяла трубка, глазами и уголками губ. Её прохладная, легкая ладонь выскользнула из моей и легла мне на щёку, я накрыл её своей и держал. Губы шевельнулись последний раз.

«Бортик проверь. Расшатается без меня».

— Проверю. Все восемь винтов.

Она моргнула один раз, для порядка, и перевела взгляд на Артёма за стеклом, потом обратно на меня. Пора. Я кивнул через плечо, не отпуская её ладони.

Седация пошла в вену. Ника уходила в сон, не отрывая от меня глаз, я смотрел в них до конца, пока веки спокойно не закрылись. Мониторы выровнялись один за другим, дыхательная кривая вернулась к машинному рисунку, Лена сняла ладони с её груди, распрямила пальцы, затёкшие за сорок минут.

Окно закрылось.

Выбор был сделан.

В кабинете главного врача горела одна настольная лампа, комната от этого казалась меньше дневной.

Кобрук сидела за столом, Шаповалов стоял у окна, спиной к тёмному стеклу. Они ждали меня. На столе не лежало ни одной посторонней бумаги, только чистый лист итогового протокола.

Я открыл перед Кобрук папку с согласием.

— Подписано. Она хочет чтобы оперировал я. И я готов.

— Погоди с готовностью, — сказала Кобрук, — Дело не в бумагах, Илья. Приказ выйдет под мою ответственность, ведущим встанет Игорь Степанович, желание Ники я оформлю так, что ни один юрист Гильдии не найдёт, за что зацепиться. Это моя работа, я её сделаю. Сядь, пожалуйста.

Я сел. Кобрук посмотрела на меня в упор, без жалости и пощады.

— Вопрос у нас с Игорем Степановичем один на двоих. Ты уверен, что примешь нужное решение в нужный момент?

— А я спрошу грубее, — Шаповалов отошёл от окна и встал напротив меня. — Стол. Идёт срыв. Кровит так, что выбор остаётся один из двух, спасаешь её, теряешь его, спасаешь его, теряешь её. На решение у тебя три секунды. Чью жизнь ты выберешь, Илья?

Вопрос лёг между нами, и торопиться с ответом я не стал. Над ним я просидел все эти ночи, среди атласов и листов протокола. Ответ был готов давно, выношенный, взвешенный на обеих руках.

— Честный ответ такой. Я не знаю, — выдохнул я, — муж во мне выберет её. Кого выберет отец, я узнаю только в ту секунду, и проверять это на столе я не, имею права. Раз я не знаю этого о себе, значит, в ту секунду решать должен не я. Поэтому вносим в протокол отдельным пунктом. Право решающего голоса на столе принадлежит ведущему хирургу. Если Игорь Степанович говорит «стоп», я останавливаюсь. Если говорит «родоразрешение», я подчиняюсь и родоразрешаю. Без оговорок, обсуждения и второго мнения. Это моё условие и я прошу записать его письменно.

Кобрук перевела взгляд с меня на Шаповалова.

В самом начале он уже прикрывал меня. Его фамилия стояла на операции, которую выполнял я. История повторяется. Только теперь она куда серьезнее и опаснее.

Шаповалов молчал. Он стоял напротив, сцепив руки за спиной. Ни разу за все годы ему не предлагали письменного права остановить руку собственного ученика над его же семьёй.

— Принял, — сказал он наконец, стиснув зубы. Он понимал какую ответственность берет на себя. И также понимал, что другого выхода у нас не было. — Формулировку давай мою. «Решающий голос по ходу операции принадлежит ведущему хирургу Шаповалову И. С. Команды „стоп“ и „родоразрешение“ исполняются оперирующим немедленно и без обсуждения». Пиши, Анна Витальевна. И знай, лекарь, одно. Тридцать лет я подписываю всякие операционные протоколы. Этот пункт подписываю впервые и сделаю всё, чтобы он остался чернилами на бумаге.

— Для того и пишем, — сказал я.

Кобрук заполняла протокол сама, от руки, разборчивым почерком старой школы. Дописав, она развернула лист к нам и добавила от себя:

— В обзорной завтра буду я. От первой минуты до последней, не отходя от стекла. Если понадобится административное решение любого масштаба, оно будет принято сразу, я беру это на себя. Подписывайте.

Я расписался первым. За мной, Шаповалов. Последней подписала Кобрук и придавила лист печатью.

— Всё, — сказала она. — Иди собирай свою машину, Илья. И постарайся хоть пару часов поспать.

К полуночи штаб собрался в последний раз, поверх рабочих листов лежал секундомер Артёма.

— Прогоняем финальную, — Артём щёлкнул кнопкой, — две критические точки, называю обе. Точка первая, вскрытие матки. Токолиз расслабляет не только матку, на фоне кровопотери из краёв разреза давление у неё поедет вниз. Моё окно реакции сорок секунд, вазопрессор титрован заранее, объём висит на второй линии, включаю, не дожидаясь команды. Прогнали днём дважды, укладываюсь в двадцать пять секунд.

Он щёлкнул секундомером ещё раз.

— Точка вторая, экстубация. Выход из наркоза на её почках, те же качели, что при сегодняшнем пробуждении, только после многочасовой операции. Схема ступенями, магнезия фоном, Лена у изголовья до полного пробуждения. Прогнали. Готов.

— Принято. Перекличка, — сказал я, — по кругу, каждый свою зону, вслух.

— Ведущий хирург, — Шаповалов сидел напротив меня, — стою у стола вторыми руками. Решающий голос по протоколу, пункт подписан.

— Наркоз обоих, — сказал Артём, — мать веду по среднему давлению, коридор сто десять, сто тридцать. Плоду своя анальгезия и своя релаксация, ввожу внутримышечно под ультразвуком до первого разреза по его коже. Мониторинг раздельный.

— Ассистенция и инструмент, — сказал Семён, — окно гистеротомии четыре сантиметра, держу края и среду. Раскладка проверена трижды, последний раз час назад.

— Лаборатория и кровь, — сказала Зиновьева, — банк в двойном объёме, совместимость подтверждена дважды. Экспресс-анализатор с ночи стоит у дверей оперблока, газы и электролиты буду выдавать за девяносто секунд. Дежурю сама.

— Реанимация, — Тарасов щёлкнул колпачком, — койка под парами, аппаратура проверена лично, дважды. Принимаю после стола, вахта моя.

За Лену её зону назвал я сам. Биокинез, изголовье, русло по первому знаку. Она спала в ординаторской по моему приказу, весь её расход начинался завтра в девять.

Гольдман дождался конца круга и подал голос из своего угла:

— Напомню про второй контур по матери, Илья Григорьевич. Моё место рядом с Артёмом, мы уговаривались.

— Ваше место за стеклом, Филипп Самуилович, — сказал я, — вымытым и в полной готовности. Понадобится второй контур, войдёте. А до того мне нужен человек, который видит всё поле сразу и не занят ни одной парой рук. Во всём этом здании такой человек один, это вы.

Гольдман посмотрел на меня, взвесил услышанное и наклонил голову.

— Ловко упаковано, голубчик. За стеклом так за стеклом. Но мытым я буду с восьми утра, и халат мне приготовьте.

— Приготовят. Итого, — я закрыл папку с протоколом. — Операция подтверждена. Девять ноль-ноль, подача в восемь сорок. Машина собрана, каждый винт на месте. Теперь всем спать, это не пожелание, это пункт протокола, нарушителей завтра к столу не допущу. Встречаемся в восемь.

Расходились молча, забирая свои листы. Коровин, весь вечер простоявший у двери со своими термосами, на выходе вручил каждому по бутерброду, завёрнутому в салфетку, спорить с ним не стал никто, включая Гольдмана.

Я выходил последним и свет в штабе погасил сам.

Домой заехал в час ночи, на сорок минут — душ, чистое, выезд.

Дом был тёмный. Купол над ним я проверил от калитки, поднял астральное зрение, повёл по всей дуге, от забора до забора. Целый, без единой прорехи. Я вошёл, не стал включать свет в прихожей, дом я знал на ощупь.

Я принял горячий душ, взял свежее белье.

В доме стояла тишина, которой я не слышал в нём ни разу. Дом без Ники ощущался по-другому, точнее, никак, холодильник, часы на кухне, река за окнами, и всё. Четыре месяца я приходил сюда на готовое тепло и, как выяснилось, ни разу не спросил себя, из чего оно сделано.