Грач увидел.

Он сделал три быстрых шага наискосок, прошёл сквозь толпу как нож сквозь масло, перехватил падающего за плечи, опустил его на пол не на спину, а на бок, в безопасную позу, и придержал ему голову, чтобы тот не разбился затылком о мрамор. Увидел падающего человека, увидел знакомые симптомы — пену, закатившиеся глаза, конвульсии — и сделал то, что делает любой ординатор-первогодник, когда видит у соседа атипичный приступ. Перехватил, уложил, удержал.

Но падал он у Грача под рукой как агент. Седьмой.

Я повернулся к Нике.

Кристина с Артёмом отошли к скрипачу. У Ники остались Наталья Игоревна и теперь больше никого.

Наталья Игоревна уже работала. Она стояла за спиной Ники, обхватив её одной рукой за пояс, и тащила её спиной вперёд к запасному выходу.

Лицо у Натальи Игоревны больше не было лицом провинциальной библиотекарши. Это было лицо агента категории «А-плюс» из Москвы. Лишь бы и по ней не прошелся ментальный удар.

Ника сопротивлялась, но не вырывалась. Она понимала, что вырваться нельзя, но она упиралась пятками, и я видел, как она оглядывается на меня, на скрипача, на лежащих агентов, на залежащую Зиновьеву в перепачканном платье. Лицо у Ники было, какого я никогда не видел, жёсткое, сухое, с теми же скулами, что у её отца перед операцией.

«Полевой медик» Орлова, ныне Разумовская, рвалась обратно в зал.

Я поймал её взгляд через десять метров паники, но не сказал ничего вслух. Я только посмотрел на неё и одной мыслью, одной короткой и самой плотной мыслью, какая у меня осталась без сонара, передал ей всё.

«Уходи».

Ника замерла на полсекунды. Потом без лишнего движения положила левую руку на свой ещё плоский живот. Этот жест у неё пошёл из глубины, из того места, куда паника и долг не достают. Полевой медик у неё внутри уступил матери. Ника перестала сопротивляться. Она поняла мою мысль без слов.

Я выдохнул. И вернулся к скрипачу.

— Двуногий, — раздалось у меня в голове.

Голос Фырка был резкий, без сарказма. Бурундук появился у меня на правом плече, материальный, и шерсть у него стояла дыбом по всему загривку. Фырк только что вернулся из астрального тела скрипача.

— Что?

— Двуногий, это не химия. Слышишь? Не яд и не препарат — это чистый астральный огонь, прямой ввод в синапсы. Кто-то выжигает им синаптические соединения, как паяльной лампой по медной проволоке. У них в мозгу плавится сама ткань ментального проведения. Понимаешь? Аптечками ты их не вытащишь.

— Сколько у скрипача осталось?

— Минуты три. У второго и третьего меньше. У того, что у тебя сзади за колонной, две минуты, не больше.

— А выжигает кто? Демидов?

— Демидов где-то близко. Но он не один. Я его астральный почерк знаю, у него в почерке сейчас усиление. Кто-то ему помогает или он использует ретрансляторы. Я в астрале толком ничего не вижу. Все словно в тумане.

— Можешь его найти?

— Нет, двуногий. Не могу. И Серебряный не может. Я уже видел, как он пробовал.

Я обернулся.

Серебряный стоял в двух шагах за моей спиной.

Грим у него потёк. Седые виски пожилого джентльмена держались, но кожа лица под слоем тонального грима пошла серыми пятнами от выступившей капельной воды. Рубашка под фрачным жилетом у Магистра тоже промокла, и фрак на спине выгнулся жёсткой коркой.

Лицо у Серебряного было… каменное. Но я понимал, что под этой маской скрыта ярость такого порядка, какой я в нём раньше не видел.

— Игнатий, — сказал я. — Остановите это. Ударьте в ответ.

— Я не вижу его, Илья, — глухо ответил Серебряный.

— Что значит не вижу?

— Он работает через цепочку ретрансляторов. Не одну, через каскад. Я ставил пеленг трижды, у меня ушло двадцать секунд, и каждый раз я выхожу не на него, а на гостя в зале. У меня сейчас в каскаде пять ни в чём не повинных мужчин и две дамы, которых он использует как зеркала. Я не могу ударить, не убив их. И каждое следующее зеркало он подбирает всё дальше. У меня в астрале муть.

— Сколько у вас людей в зале ещё на ногах?

Серебряный сделал паузу.

— Двое. Один в фойе, один на крыше. Остальных он положил.

Семеро в зале. Двое в фойе. Один на крыше остался от четверых снайперов. Три из шести в коридорах. Из двенадцати «гостей» в зале на ногах — никого. Я считал быстро, и от этого счёта у меня сжались зубы.

— Илья, — Серебряный шагнул ко мне ближе и положил мне ладонь на плечо. Жёстко положил, не по-светски. — Илья, послушайте. Операция провалена. Мы уходим.

— Я не брошу команду.

— Команда справится. Вашу команду он не трогает.

Я посмотрел на Серебряного.

— Что?

— Подумайте, Илья Григорьевич. Он положил восемь моих за две минуты. Ваши работают в одном зале с моими, на расстоянии метров. Если бы он хотел положить ваших, у него было два хода и десять секунд на каждого. Шаповалов у дверей, Кобрук рядом с Шаповаловым, Тарасов на корточках, Зиновьева на коленях. Все на виду. Никого из них он не тронул. Ни одного.

Я перевёл взгляд на Тарасова. На Зиновьеву. На Шаповалова у дверей.

Серебряный был прав.

— Он их не трогает, — продолжил Магистр тихо, — потому что ему не нужна трата сил понапрасну. Ему нужны мои люди. Я. И вы. Особенно вы. Илья, послушайте меня. Если Демидов сейчас возьмёт вас, без сонара, без Канцелярии вокруг, это конец. Вы слишком важны для Империи, чтобы вот так оставаться здесь. Вероника Сергеевна уже выведена. Команда работает. Я вытащу вас по протоколу «Зеро», у меня по этому протоколу машина на парковке и защищённый коридор. Идём. Сейчас.

Я молчал.

В голове у меня одновременно работали два разных человека.

Один — лекарь со стажем, который не уходит со смены, пока на полу остаются раненые. Этот человек видел перед собой скрипача под Артёмом, второго агента под Тарасовым, третьего под Семёном, седьмого под Грачом.

Второй — муж беременной женщины. Этот человек уже отправил жену с «А-плюс» в коридор и понимал, что оставаться без сонара в зале, где Архивариус специально держит контроль над астралом, означает развязать Демидову руки. Если Демидов возьмёт меня он вернётся за Никой. Я знал это так же чётко, как названия всех костей черепа.

Второй человек выиграл.

Я повернулся к Семёну, стоявшему на коленях у третьего агента. Он работал двумя руками, и я видел, как у него на пальцах дрожат тонкие ниточки Искры — не толстыми жгутами, как у Ордынской, а ровными нитями, на которых он сейчас держал чужое сердце. Без Шипы, ушедшей к Старейшинам неделю назад, Семён работал на собственной молодой Искре биокинетика. На «удовлетворительно» у мастера. Сегодня он работал на «хорошо».

— Сёма, — сказал я. — Я ухожу с Серебряным.

Семён поднял голову. Глаза у него были ясные и сухие.

— Шеф, — сказал он, — мы держим. Иди.

Я кивнул. Не сказал ему «спасибо», и не сказал «продержитесь». Это были бы лишние слова, и Семёну в них не было нужды.

— Ордынская! — крикнул я через зал. — Возьми второго запасным донором, Тарасов идёт на выгорание!

Ордынская у дальнего окна обернулась, поняла без слов и пошла.

Я повернулся к Серебряному.

— Идём.

Серебряный быстро оглядел зал — один долгий взгляд по периметру, как сканер, — и кивнул. Он тронул меня за локоть и повёл назад, мимо буфетной стойки, к служебной ширме у задней стены банкетного зала.

Мы нырнули за ширму.

И зал отрезало.

Это было удивительное ощущение. Только что у меня в ушах стоял сплошной плотный гул из крика, ора, женского визга, баса Шаповалова, голоса Зиновьевой, грохота падающей посуды. Я нырнул за ширму, прошёл два метра и оказался в служебном тамбуре, и Серебряный закрыл за нами тяжёлую двойную дверь с уплотнителем. Гул схлопнулся в бас. Бас схлопнулся в гул. Гул отрезало совсем.

В тамбуре воздух оказался чуть холоднее. Под низким потолком гудели люминесцентные лампы, бросавшие на голые бетонные стены мертвенный сине-зелёный свет.

Мы прошли тамбур и оказались в служебном коридоре.