Генерал-майор не заметил, когда машина свернула не туда. Очнулся только оттого, что шофер резко затормозил. Катаяма открыл глаза и увидел, что они стоят не у ворот штаба, а во внутреннем дворе какого-то мрачного бетонного здания с зарешеченными окнами.

— Где мы? — спросил он, но ответа не последовало.

Из дверей здания вышли четверо. Они были штатском, но двигались с той особой, неуловимой грацией, которая отличала оперативных сотрудников военной контрразведки. Двое подошли к машине, открыли заднюю дверцу.

— Генерал-майор Катаяма? — спросил один из них, сухой, подтянутый, с неприятным, цепким взглядом. — Прошу следовать за нами.

— По какому праву? — осведомился тот, хотя внутри у него все оборвалось. — Я генерал-майор Императорской армии, и…

— Ордер на арест подписан начальником Кэмпэйтай, — перебил его человек, протягивая бумагу. — Вы обвиняетесь в государственной измене, в шпионаже в пользу иностранного государства и в антигосударственной деятельности.

Катаяма взял бумагу, пробежал глазами. Все было оформлено по правилам. Печати, подписи, ссылки на статьи закона о защите государственной тайны. Смертоносная статья, не оставляющая обвиняемому по ней шансов на выживание.

— Это ошибка, — сказал он, поднимая глаза. — Я требую встречи с начальником Кэмпэйтай. Я требую…

— Ваши требования будут рассмотрены в установленном порядке, — сухо ответил сотрудник. — Прошу сдать оружие и следовать за нами.

Катаяма выбрался из салона, снял перевязь с мечом, порадовавшись, что это не родовой клинок, переходивший от отца к сыну триста лет. Протянул его человеку из Кэмпэйтай. Тот принял меч и передал помощнику. Генерал-майор медленно отстегнул клапан кобуры.

Он не помышлял о самоубийстве, действовал скорее на инстинкте, но цепкие пальцы контрразведчика перехватили его запястье.

— Без глупостей, арестованный! — предупредил тот и вежливо добавил: — Сюда, пожалуйста.

Катаяма двинулся в указанном направлении. Ноги слушались плохо, но он заставил себя идти ровно, не выказывая страха. Он думал только том, что его предали, но кто? Кто-то из своих? Или… Неужели сам император⁈

Внутри здание напоминало лабиринт своими длинными, нарочито запутанными коридорами с бетонными стенами, тусклыми лампами под потолком и запертыми дверями с номерами. Конвоиры молчали, только шаги гулко отдавались в тишине.

Генерала-майора привели в маленькую камеру. Здесь тоже были голые стены, цементный пол, а еще топчан с тощим матрасом и параша в углу. Зарешеченное окно под самым потолком едва пропускало тусклый серый свет.

— Раздевайтесь, — приказал один из конвоиров.

Катаяма молча снял мундир, рубашку, сапоги. Ему выдали арестантскую робу — грубую, серую, с номером на груди. Личные вещи забрали, записав каждую мелочь в протокол. Тюремщики действовали, как чиновники — бесстрастно и методично.

— Допрос будет позже, — сообщил все тот же контрразведчик. — Сидите и ждите.

Дверь захлопнулась. Лязгнул засов. Шаги удалились. Генерал-майор, теперь уже, наверняка, бывший, сел на топчан, обхватив голову руками. Мысли путались, накатывая одна на другую. Кто предал, кто?

Племянник, втянувший его в эту опасную авантюру? Невозможно. Профессор Като? Исключено. Кто-то из новых членов общества, в ком ошиблись? Или… или император? Сын Неба, которому он поверил и открыл все, неужели он сам отдал приказ об аресте? Неужели та аудиенция была лишь ловушкой, чтобы выявить заговорщиков?

Он вспомнил глаза императора — глубокие, печальные, понимающие. Выходит, это была игра? И весь тот разговор — о правде, о совести, о будущем Японии — был лишь спектаклем, разыгранным, чтобы выманить у простака Катаямы признания?

В груди защемило. Не от страха смерти, а от обиды. Из-за предательства, которое оказалось страшнее любых пыток. Вот только где-то в глубине души, вопреки всему, теплился слабый огонек сомнения.

А вдруг император не при чем? Вдруг Кэмпэйтай действует самостоятельно, перехватив инициативу? Вдруг Сын Неба ничего не знает об аресте? Катаяма поднял голову и посмотрел на зарешеченное окно. Серый свет лился сверху, не давая ответов.

— Я не скажу им ничего, — прошептал он одними губами. — Ни имен, ни явок, ничего. Пусть пытают. «Красная хризантема» переживет меня. Император… если он предал, то он предал не меня. Он предал Японию. А если нет, значит, у нас все еще есть надежда.

Арестант закрыл глаза и стал ждать. Допрос будет страшным. Он знал методы Кэмпэйтай. И все-таки в груди, рядом с обидой и страхом, росла ледяная, спокойная решимость. Он самурай, потомок древнего рода. И он умрет так, как умирали его предки — не дрогнув.

Где-то далеко, за стенами тюрьмы, шумел Токио. Город жил своей жизнью, не зная, что в бетонном мешке сидит человек, который пытался спасти его душу. И никто — ни Танака, ни Като, ни другие члены «Красной хризантемы» — пока не знали, что их вождь арестован.

Западный фронт, район восточнее Минска. 16 июля 1941 года.

Первые несколько суток после моего прибытия на Западный фронт слились в один бесконечный, выматывающий день без сна и отдыха. Штаб работал как заведенный механизм, хотя каждый из нас, до последнего связиста, чувствовал, что балансирует на грани срыва.

Однако механизм, если им умело управлять, способен творить чудеса даже на пределе возможностей. К утру 16 июля Маландин сумел сделать почти немыслимое, а именно, восстановить связь с большинством окруженных соединений.

Не со всеми, и не со стопроцентной надежностью, но главное было сделано. Теперь мы знали, где находятся наши армии и в каком они состоянии. Можно было принимать решения по отдельным соединениям и частям.

3-я армия генерала-лейтенанта Кузнецова держалась в районе Гродно, прижимаясь к Августовским лесам. Связь с ней была неустойчивой, через передатчики партизанских отрядов, но Кузнецов доложил, что войска сохранили боеспособность, хотя и боеприпасы на исходе.

Я передал ему приказ пробиваться на северо-восток, к Полоцку, используя лесистую местность для скрытного маневра. В помощь ему отправили все, что могли собрать. Транспортная авиация сбрасывала грузы на парашютах в указанные квадраты.

10-я армия генерала-майора Голубева оказалась в пекле Белостокского котла. Констатин Дмитриевич доложил:

— Держимся, товарищ командующий. Потери огромные, но не сдаемся. Просим разрешения на прорыв.

— Прорывайтесь, товарищ Голубев, — ответил я. — На восток, через Беловежскую пущу, где немцы не могут использовать свою технику в полную силу. Я приказал сформировать из остатков 4-й армии ударную группу, которая должна будет ударить вам навстречу с востока.

4-я армия генерала-майора Коробкова, самая близкая к Минску, получила приказ немедленно прекратить беспорядочный отход и закрепиться на рубеже реки Березина. Коробков пытался возражать:

— Людей мало, техники нет, немцы давят.

Я рявкнул в трубку так, что, наверное, в его блиндаже стены задрожали:

— У вас еще есть люди? Есть винтовки? Есть земля под ногами? Значит, есть оборона. Держитесь. Я пришлю подкрепление. Но если отойдете без приказа — расстреляю лично.

Коробков понял. К утру пришло сообщение, что его дивизии окопались на восточном берегу Березины, и первые атаки немецких передовых частей в прямом и переносном смысле захлебнулись в болотистой пойме.

13-я армия, которую только начинали формировать из резервных частей, получила задачу прикрыть минское направление с юга. Ее командарм, генерал-майор Филатов, оказался человеком дела.

За сутки он сумел собрать разрозненные полки, организовать оборону по реке Птичь и даже провести успешную контратаку, отбросив немецкие передовые части. В общем, дела потихоньку налаживались.

Надо сказать, что армейский комиссар 1-го ранга Мехлис работал как проклятый. Его политотдельцы, разбившись на группы, мотались по частям, выступали перед бойцами, проводили партсобрания и тут же, на передовой, принимали в партию отличившихся.