Загрязнённая. Интересное описание.

— Мастер Разумовский? — голос Эбергарда вернул меня к реальности. Он смотрел на меня с нетерпением. — Что скажете?

— Пока рано делать выводы, — сказал я, деактивируя Сонар. — Мне нужны дополнительные обследования. КТ и МРТ головного мозга, люмбальная пункция для исключения инфекций центральной нервной системы, расширенные анализы крови и мочи. Включая токсикологический скрининг.

Барон, который всё это время наблюдал за осмотром, подошёл ближе.

— Илья, — его голос стал серьёзным, почти просительным. — Владислав — ценный сотрудник. Почти друг. Я привык бороться за своих людей. Прошу вас — возьмитесь за него серьёзно. Сделайте всё возможное.

Я посмотрел на барона, потом на пациента.

— Я всегда делаю всё возможное, барон. Для любого пациента.

— Знаю. Поэтому и привёз его к вам.

Мы вышли из палаты, и барон сразу же понизил голос, хотя в коридоре никого не было.

— Должен вас предупредить, Разумовский. Владислав — человек… сложный.

— Я заметил.

— Нет, вы не понимаете, — Штальберг покачал головой. — Он гений цифр. Один из лучших финансовых аналитиков, которых я встречал. Видит закономерности там, где другие видят хаос. Предсказывает тренды за месяцы до их появления. Но…

— Но?

— Но он дотошный до занудства. Обожает «правду», всегда докапывается до сути. Не терпит неопределённости. И очень, очень ценит эффективность. — Барон вздохнул. — Он будет задавать вам вопросы. Много вопросов. Будет проверять каждое ваше решение, искать информацию сам, предлагать альтернативные диагнозы. Не принимайте это на свой счёт — он со всеми так.

Замечательно. Пациент-всезнайка. Мой любимый типаж.

— Что-нибудь ещё?

— Вроде бы нет, — барон замялся. — хотя если это важно он занимался «биохакингом»

Вот оно что… интересно.

— Биохакинг… какие именно добавки он принимал? — спросил я.

— Не знаю точно. Он не распространялся. Только говорил, что «оптимизирует свою биохимию», — барон развёл руками. — Я не придавал этому значения. Думал — безобидное увлечение. Пока он не начал падать в обморок. Думаете это связано?

Я дернул плечом.

— Пока не знаю, все возможно. Спасибо за информацию, ваше благородие. Я разберусь.

— Я в вас не сомневаюсь, Илья. — Он хлопнул меня по плечу. — Держите меня в курсе.

Он ушёл, а я остался стоять в коридоре, обдумывая услышанное.

Биохакинг. Самолечение. Эксперименты с добавками.

Это могло объяснить многое. Гипогликемии, неврологические симптомы, боли в животе — всё это могло быть результатом приёма чего-то, чего принимать не следовало. Или, наоборот, неприёма чего-то необходимого.

Но могло и не объяснять ничего. Могло быть просто совпадением.

Нужно было копать глубже.

— Двуногий, — Фырк снова подал голос. — Мне не нравится этот пациент. Не в медицинском смысле — в человеческом. Слишком самоуверенный. Слишком убеждённый в собственной правоте. Такие обычно мешают лечению больше, чем сама болезнь.

— Я знаю, Фырк. Но это не повод отказывать ему в помощи.

— Не говорю, что повод. Просто предупреждаю — будет весело.

Следующие несколько часов прошли в привычной больничной рутине.

Две плановые операции — удаление паховой грыжи у пожилого мужчины и аппендэктомия у молодой женщины. Ничего сложного, ничего экстраординарного. Просто работа. Чёткие команды, слаженные движения, знакомый запах антисептика и гудение ламп над операционным столом.

Семён ассистировал на обеих операциях, и я с удовлетворением отметил, как сильно он вырос за последние месяцы. Его руки больше не дрожали, движения стали уверенными, взгляд — сосредоточенным. Он предугадывал мои действия, подавал инструменты до того, как я успевал их попросить.

— Хорошая работа, — сказал я ему после второй операции, когда мы мыли руки в предоперационной.

— Спасибо, Илья, — он покраснел от удовольствия. — Я стараюсь.

— Вижу. Продолжай в том же духе.

После операций — обход.

Сергей Петрович Орлов, отец Вероники, всё ещё лежал в реанимации, но его состояние медленно улучшалось. Давление стабилизировалось, печёночные показатели ползли вниз, сознание… сознание оставалось мутным, но уже не таким безнадёжным, как неделю назад. Он узнавал людей, отвечал на простые вопросы, иногда даже пытался шутить — правда, шутки получались невпопад, но сам факт их появления был хорошим знаком.

Чёрная дыра в его сознании — та, что осталась после удаления паразита — всё ещё была там. Я видел её Сонаром каждый раз, когда его осматривал. Но она больше не росла. Не пожирала окружающие ткани. Просто… была. Как шрам. Как напоминание о чём-то, что произошло и уже не может быть отменено.

Что это означало в долгосрочной перспективе — я не знал. Никто не знал. Но пока — он жил. И это было главным.

Яна Смирнова.

Я зашёл к ней в конце обхода. Она сидела у окна, как всегда, глядя на улицу пустым взглядом. При моём появлении повернула голову.

— Добрый день, Мастер Разумовский, — сказала она ровным, бесцветным голосом.

Она знала, как меня зовут. Знала, что я её врач. Знала, что находится в больнице. Но не знала, кем была раньше. Не помнила свою жизнь, свою семью, своих друзей. Не помнила ничего.

— Добрый день, Яна Андреевна. Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, — стандартный ответ. Автоматический. — Мне так говорят.

Я провёл обычный осмотр. Физически она была здорова — молодой организм восстановился после всех потрясений. Но память… память оставалась выжженной землёй. Пепелищем, на котором ничего не росло.

— Я не сдаюсь, — сказал я ей, уходя. — Я ищу способ.

Она посмотрела на меня без выражения.

— Спасибо, Мастер. Я буду ждать.

Не знаю, верила ли она мне. Не знаю, верил ли я сам себе. Но останавливаться я не собирался.

На следующее утро я шёл по коридору первого этажа, когда увидел Кобрук у стойки администрации.

Она стояла, опершись на стол, и разговаривала с секретарём — судя по её жестам и выражению лица, разговор был не из приятных. Вокруг неё громоздились стопки бумаг — высокие, неустойчивые, грозящие рухнуть при малейшем дуновении ветра.

— Илья, — она заметила меня и махнула рукой. — На минуту.

Я подошёл.

— Что случилось?

— Пойдём, покажу, — она повела меня по коридору, к двери в конце. — Помнишь пустой кабинет, который мы хотели отдать под архив?

— Тот, что рядом с подсобкой?

— Он самый.

Она открыла дверь, и я замер на пороге.

Кабинет был небольшим — метров двадцать, не больше. Стол, пара стульев, шкаф у стены. Окно, выходящее на больничный двор. Ничего особенного.

Кроме того, что на столе, на стульях, на полу, на подоконнике — везде — громоздились бумаги. Горы бумаг. Эвересты бумаг. Письма в конвертах, листы без конвертов, распечатки, бланки…

— И это ещё не всё, — сказала Кобрук устало. — Большая часть приходит на электронную почту Гильдии и пересылается нам. Там уже несколько тысяч писем.

Я присвистнул.

— Не думал, что в наш век цифровых технологий кто-то ещё пользуется бумажной почтой для таких вещей.

— Оказывается, в глухих уголках Империи — ещё как. — Она подошла к столу и взяла верхнее письмо. — Вот, например. Из деревни Малые Выселки, Тобольской губернии. Пишет местный фельдшер, просит принять его заявку, потому что «электрической почты у нас отродясь не водилось», — она хмыкнула. — Симпатичный почерк, между прочим. Не похоже лекарский. Видимо, в Малых Выселках у него не так много пациентов, есть время заниматься каллиграфией.

— Может он быстро и красиво пишет, — усмехнулся я. — Нельзя же такое исключать.

— Нельзя, — она обвела рукой бумажное море. — В общем, ответы на твою загадку начали приходить. Что будем делать? Кого посадим разбирать? Это же недели работы!

Я посмотрел на бумаги. На тысячи ответов от тысяч людей, которые хотели попасть в мою команду. Которые потратили время, чтобы обдумать задачу, сформулировать ответ, отправить его через всю Империю.