— Сядь, — Коровин подхватил его, усадил на табурет в углу операционной. — Сядь, парень. Всё. Ты сделал своё дело.

— Она… — Семён смотрел на стол, где Ахметов уже работал, накладывая настоящие зажимы, готовя сосуд к протезированию. — Она выживет?

— Посмотрим, — старик похлопал его по плечу. — Но шанс есть. Благодаря тебе — есть.

Семён откинулся назад, прислонившись к стене.

Он был пуст. Полностью, абсолютно пуст. Адреналин закончился, оставив после себя выжженную землю. Руки тряслись. Та, что работала, и та, что просто висела. Ноги не держали, в голове звенело.

Но он сделал это.

Он взял скальпель, когда все боялись. Он держал смерть за горло пятнадцать минут. Он не сдался, не отступил, не позволил страху победить.

Илья бы гордился.

— Эй, — голос Ахметова донёсся откуда-то из тумана. Семён поднял глаза. Хирург смотрел на него — всё ещё работая, не отрывая рук от пациентки. — Как тебя зовут?

— Семён. Семён Величко.

— Величко… — Ахметов хмыкнул. — Запомню. Когда закончу — поговорим. У меня есть пара вопросов к человеку, который умудрился не угробить пациента, оперируя аорту впервые в жизни.

— Я не… — начал Семён.

— Молчи. Отдыхай. И радуйся, что я приехал раньше, чем твои пальцы отвалились.

Семён закрыл глаза.

Он слышал, как Ахметов работает. Слышал команды, звон инструментов, шипение электрокоагулятора. Слышал, как стабилизируется дыхание пациентки, как выравнивается ритм на мониторе.

Она выживет.

Он сам в это не верил, но она выживет.

И это было единственное, что имело значение.

Коридор оперблока встретил меня тишиной.

Странной, неестественной тишиной после всего, что было. После криков и команд, после хлюпанья крови в аспираторе, после воя мониторов и грохота падающих инструментов.

Теперь здесь царил только монотонный гул вентиляции да отдалённое позвякивание из стерилизационной.

Я стянул маску и глубоко вдохнул. Воздух пах хлоркой. Хороший запах. Запах победы. С момента когда унесли Ордынскую прошло больше часа. И да… теперь пациент точно будет жить.

За моей спиной открылись двери торакальной операционной, выпуская остальных.

Тарасов вышел первым.

Его халат пропитался кровью настолько, что из белого стал бурым, и теперь прилипал к телу как вторая кожа. Но лицо у него было спокойным, почти умиротворенным.

Так выглядит солдат после долгого боя, когда адреналин схлынул и осталось только гудящее удовлетворение в мышцах. Он наконец-то наелся настоящей хирургии, и это читалось в каждой черте.

Следом появилась Зиновьева. Я едва узнал её.

Куда делась та надменная красавица с идеальной укладкой и презрительным прищуром? Передо мной стояла женщина с потёкшей тушью, со сбившимися в колтун волосами, с забрызганным халатом и безумными от усталости глазами.

Она прошла крещение кровью, и прежняя Александра Зиновьева осталась где-то там, в приёмном покое, рядом с лужей на полу. По крайней мере на время.

А после появилась Ордынская. Ее вела под руку медсестра. Я хотел было возмутиться тем, что она вообще пришла, так как она буквально висела на медсестре, едва переставляя ноги, и напоминала тряпичную куклу, из которой вынули весь наполнитель, но удержался.

Она отдала всё, что имела, заставляя чужое сердце биться своей волей. Но глаза у неё светились. Тем особенным, лихорадочным блеском, который бывает у людей, совершивших невозможное.

Мы стояли посреди пустого коридора, грязные и дурно пахнущие, пропахшие кровью и потом, и молча смотрели друг на друга.

Потом двери пятой операционной распахнулись.

Семён Величко вывалился в коридор так, будто его вытолкнули. В мокром халате, он выглядел как человек, которого только что достали из реки. Правая рука висела вдоль тела безвольной плетью, и он машинально массировал её левой, пытаясь вернуть чувствительность.

Но на лице у него сияла улыбка. Глупая, счастливая, совершенно идиотская улыбка человека, который заглянул смерти в глаза и показал ей кукиш.

За ним вышел Коровин. Старик кряхтел и разминал поясницу, морщась от боли.

— Эх, молодость, — проворчал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Чуть сердце не остановилось от ваших выкрутасов. Напомните мне больше никогда не соглашаться на авантюры.

Последним появился Ахметов.

Сосудистый хирург стянул шапочку и вытер ею блестящую лысину. Его взгляд скользнул по нашей компании, задержался на мне.

— Разумовский.

Я напрягся. Ахметов славился тяжёлым характером и умением превращать разносы в искусство. Сейчас начнётся.

— Твой пацан… — он кивнул в сторону Семёна.

— Что?

— Он псих, — Ахметов произнёс это совершенно спокойно, как медицинский факт. — Просто отмороженный псих. Влезть в живот без спроса. Пережать аорту голым кулаком. Стоять так пятнадцать минут, пока рука не онемела.

Он замолчал. Я ждал продолжения, готовясь защищать Семёна.

И тут Ахметов усмехнулся.

— Но он спас бабку. Я бы не успел. Когда я приехал, она была бы уже трупом, если бы не этот чокнутый, — он покачал головой с каким-то странным выражением, похожим на уважение. — У парня руки хирурга и яйца из стали. А этот старикан ему ассистировал! — он ткнул пальцем в Коровина. — Есть ещё порох в пороховницах, а?

Коровин хмыкнул и пожал плечами, всем видом показывая, что ничего особенного не произошло.

Ахметов хлопнул меня по плечу. Ладонь у него была тяжёлая, как кузнечный молот.

— Не знаю, где ты их откопал, Разумовский. Но команда у тебя… интересная.

И ушёл по коридору, насвистывая что-то под нос.

Я смотрел ему вслед, потом повернулся к остальным.

Пятеро человек стояли передо мной в коридоре оперблока. Пятеро совершенно разных людей, которых судьба и мой всеимперский конкурс свели вместе в один безумный день.

Семён Величко. Дерзкий парень, который не побоялся взять скальпель, когда все остальные сбежали. Который держал чужую жизнь в кулаке пятнадцать минут и не дрогнул.

Глеб Тарасов. Надёжный как скала, грубый как наждак, незаменимый в бою. Человек, который не задаёт лишних вопросов и делает то, что нужно.

Александра Зиновьева. Холодный разум, который научился не бояться тёплой крови. Аналитик, прошедший проверку реальностью.

Захар Коровин. Старый волк с молодым сердцем. Опыт сорока лет, упакованный в деревенскую простоту.

Елена Ордынская. Маленькая плакса с даром, от которого у меня до сих пор мурашки по спине. Биокинетик.

Они стояли передо мной, грязные, пропахшие кровью и страхом, вымотанные до последней капли сил. Но смотрели друг на друга уже не как соперники. Не как конкуренты на турнире. Они смотрели как люди, вместе прошедшие через ад и вышедшие с другой стороны.

Как команда.

Я мог бы сказать им речь. Мог бы произнести что-нибудь пафосное про боевое братство и испытание огнём. Мог бы похвалить каждого за то, что они сделали.

Но зачем?

Они и сами знали.

— Все живы? — спросил я.

Кивки. Измученные улыбки.

— Хорошо. Идите мыться. Отдыхайте. Завтра в восемь утра, новый корпус. Будем решать кого из вас оставить.

Они переглянулись. Семён открыл рот, явно собираясь что-то сказать, но передумал. Зиновьева кивнула, коротко и по-деловому. Тарасов хлопнул Ордынскую по спине, заставив её пошатнуться, и повёл к раздевалкам. Коровин побрёл следом, продолжая ворчать про свою поясницу.

Они уходили, переговариваясь вполголоса. До меня долетали обрывки фраз.

— … а потом она прямо руками, представляешь…

— … я думал всё, конец, а он…

— … никогда столько крови не видела…

— … молодёжь, чего с вас взять…

Голоса затихли за поворотом.

Я остался один.

Коридор снова погрузился в тишину, нарушаемую только гудением вентиляции. Я прислонился к стене, закрыл глаза и позволил себе несколько секунд просто дышать. Просто существовать, не думая ни о чём.

Вересов выживет. Бабушка Семёна выживет. Все живы.