Она попыталась. Её пальцы дрогнули, начали опускаться…

На мониторе ритм сбился. Зачастил, стал хаотичным.

— Фибрилляция! — крикнул анестезиолог. — Дефибриллятор!

— Нет! — я остановил его. — Ордынская, держи ритм! Не отпускай резко! Плавно, понимаешь? Как будто передаёшь ребёнка из рук в руки, осторожно!

Она закусила губу. Её лицо исказилось от напряжения. Но она услышала. Поняла.

Медленно… очень медленно… она начала отпускать контроль.

Тук-тук. Тук… тук. Тук…

Сердце Вересова дрогнуло. Сбилось. А потом — нашло свой ритм.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Синусовый. Слабый, но синусовый. Своё собственное сердцебиение, не навязанное чужой волей.

Ордынская уронила руки.

И упала.

Я едва успел подхватить её маленькую, лёгкую, обмякшую. Она была без сознания, но дышала. Просто выгорела. Отдала всё, что имела.

— Унесите её, — я передал безвольное тело подбежавшей медсестре. — В палату, под наблюдение. Глюкоза внутривенно, покой.

— А пациент?..

Я посмотрел на Вересова.

Он дышал. Сам. Его сердце билось. Само. На мониторе — стабильный ритм, давление — восемьдесят на пятьдесят, но растёт.

— Пациент будет жить, — сказал я. — Зашиваем грудную клетку. Дренажи, антибиотики, интенсивная терапия. Но он будет жить.

Тарасов посмотрел на дверь, за которой скрылась Ордынская.

— Что это было? — спросил он тихо. — Эта девочка… что она сделала?

Я не ответил.

Потому что я и сам не до конца понимал.

Биокинез. Прямое управление живой тканью. Редчайший дар, о котором я только слышал, но никогда не видел вживую. Способность заставить чужое тело делать то, что ты хочешь — сокращать мышцы, качать кровь, бить сердцем.

Некоторые называли это некромантией. Другие — чудом.

Я называл это нашим спасением.

— Потом, — сказал я Тарасову. — Всё потом. Сейчас — работаем.

Семён не чувствовал руки.

Прошло… сколько? Десять минут? Пятнадцать? Он потерял счёт времени. Знал только, что его кулак всё ещё сжимает аорту, прижимая её к позвоночнику умирающей женщины. И что он не может разжать пальцы, даже если захочет.

Мышцы предплечья превратились в камень. Боль адская, выворачивающая пришла и ушла, уступив место тупому онемению. От плеча до кончиков пальцев — ничего. Как будто рука принадлежит кому-то другому.

— Держишься, сынок? — Коровин вытер ему лоб марлей. Старик всё ещё стоял напротив, всё ещё держал ранорасширители. Его лицо было спокойным, почти умиротворённым, как у человека, который много раз видел смерть и научился с ней договариваться.

— Держусь, — голос Семёна был хриплым. — Сколько ещё?

— Хирурга вызвали. Сказали, едет.

— Едет? Откуда едет? С Луны⁈

— С дежурства. Ахметов, сосудистый. Говорят, лучший в городе.

Ахметов. Семён помнил это имя. Помнил того высокомерного хирурга, с которым спорил на конференции месяц назад. Помнил его снисходительный тон, его презрительный взгляд на «молодняк, который лезет не в своё дело».

«Ирония», — подумал он. — «Сейчас этот молодняк держит аорту голой рукой, пока лучший хирург города едет с дежурства. Прямо как Илья когда-то».

Его-то пример и подтолкнул Семена к действиям.

— Давление? — спросил он анестезиолога.

— Семьдесят на пятьдесят. Стабильно. Переливание идёт.

— Хорошо.

Хорошо. Относительно хорошо. Бабушка ещё жива, а это уже больше, чем можно было надеяться. Но как долго это продлится?

«Пока ты держишь», — ответил внутренний голос. — «Как только отпустишь — всё».

Семён стиснул зубы.

Он не отпустит. Не имеет права отпустить. Даже если рука отомрёт и её придётся ампутировать — он не отпустит. Эта женщина доверилась ему. Пришла в приёмный покой с болью в спине, думая, что это радикулит. А он увидел то, чего не увидели другие. И теперь её жизнь — буквально — в его руках.

Он не предаст это доверие.

Дверь операционной распахнулась с грохотом.

Семён не обернулся, потому что не мог, не рискуя сдвинуть руку, но услышал. Тяжёлые шаги, сердитое дыхание, голос, привыкший командовать:

— Какого чёрта тут происходит⁈ Кто разрешил⁈

Ахметов.

Он ворвался в операционную как ураган в наспех накинутом халате, с красным от гнева лицом. Видимо, его и правда сдёрнули с дежурства или выходного, и он был в бешенстве.

— Мне говорят, какой-то ординатор захватил операционную! — он подлетел к столу, остановился, увидел Семёна. — Ты⁈ Опять ты⁈ Я тебя предупреждал…

Его взгляд упал на рану.

На руку Семёна, по локоть погружённую в живот пациентки.

На сухое относительно сухое операционное поле.

Голос Ахметова оборвался.

— Что… — он сглотнул. — Что ты делаешь?

— Держу аорту, — Семён посмотрел ему в глаза. Не отвёл взгляд, не опустил голову. — Выше разрыва. Пальцами. Уже пятнадцать минут.

— Ты… — Ахметов открыл рот, закрыл, снова открыл. — Это невозможно. Ты не можешь…

— Могу. И держу. Если отпущу — фонтан. Она умрёт за секунды.

Тишина.

Ахметов стоял неподвижно, глядя на руку Семёна, на пациентку, на мониторы. В его глазах что-то менялось. Гнев уступал место… чему? Удивлению? Уважению? Профессиональному интересу?

— Покажи, — сказал он наконец. Голос стал другим. Спокойным и деловым. — Где именно держишь?

— Инфраренальный отдел. Выше бифуркации. Разрыв находится ниже, на два-три сантиметра. Расслоение по всей окружности.

Ахметов наклонился, вглядываясь в рану. Его лицо посерьёзнело.

— Классическое расслоение третьего типа, — пробормотал он. — Ложный канал, разрыв интимы… Ты правильно сделал, что пережал выше. Если бы полез к самому дефекту, порвал бы окончательно.

— Я знаю.

Ахметов поднял на него взгляд.

— Ты ординатор первого года, — это был не вопрос.

— Да.

— И ты сам решил оперировать. Без разрешения. Без старшего хирурга.

— У меня не было выбора. Она умирала. Все были заняты.

— Тебя могут посадить за это. Ты понимаешь?

Семён кивнул. Он понимал. Он понимал это с того момента, как взял в руки скальпель. Но выбора не было тогда, и его нет сейчас.

— Если она умрёт — меня посадят, — сказал он. — Если выживет — может, нет. Я уже оперировал, когда был коллапс с «стекляшкой». Но если бы я ничего не сделал — она умерла бы точно. Я предпочёл рискнуть.

Ахметов смотрел на него долго. Целую вечность, как показалось Семёну.

А потом кивнул.

— Молодец, — сказал он тихо. — Тупой, безрассудный, нарушивший все возможные протоколы, но молодец. Стой так. Не дыши, не шевелись. Я перехватываю.

Он обернулся к медсестре:

— Перчатки! Халат! Живо!

Следующие тридцать секунд слились в вихрь движений. Ахметов мылся — быстро, яростно, с профессионализмом человека, который делал это тысячи раз. Надевал халат, перчатки, маску. Подходил к столу.

— Сосудистые зажимы, — он протянул руку. — Большие. И готовьте протез — размер… — он заглянул в рану, — двадцать миллиметров, думаю, подойдёт.

Медсестра бросилась выполнять.

Ахметов встал напротив Семёна. Их взгляды встретились над телом пациентки.

— Готов? — спросил хирург.

— Да.

— Я введу зажим рядом с твоей рукой. Когда скажу — убираешь. Не раньше и не позже. Понял?

— Понял.

Ахметов начал работать. Его руки двигались уверенно, точно. Руки мастера, который знает своё дело. Он нашёл аорту выше руки Семёна, осторожно обошёл её сосудистым зажимом.

— На счёт три, — его голос был спокойным. — Раз…

Семён приготовился.

— Два…

Сейчас. Сейчас всё решится.

— Три!

Семён рванул руку из раны.

Зажим щёлкнул, смыкаясь на аорте.

Тишина.

Ни фонтана крови. Ни хлещущего потока. Ничего. Сухое поле, закрытый сосуд, стабильные показатели на мониторе.

— Держит, — Ахметов выдохнул. — Твою мать, держит.

Семён отступил от стола.

Его рука висела вдоль тела мёртвая, онемевшая и не чувствующая ничего. Он попытался пошевелить пальцами, они не откликнулись. Попытался согнуть локоть — бесполезно.