— Ты думаешь, будут еще такие же тяжелые, молниеносные случаи?

— Уверен. Вирус мутирует, становится все более агрессивным. Такие формы будут учащаться. Мы должны быть к этому готовы.

А еще я должен спешить с поисками настоящего лекарства. Пока вирус не мутировал настолько, что бесценный протокол профессора Снегирева станет абсолютно бесполезным.

Владимирская областная больница. Операционная номер три.

Игорь Степанович Шаповалов стоял перед ярко светящимся экраном негатоскопа, раскладывая рентгеновские снимки с методичной аккуратностью крупье в дорогом казино.

Каждый снимок — это ставка. Жизнь против смерти. И он, черт возьми, должен сегодня выиграть.

Четыре сложнейших операции за один день. Все успешные. Все пациенты живы.

Но какой ценой?

Каждый выверенный до миллиметра разрез его скальпеля отдавался тупой, ноющей болью в собственном сердце. Потому что где-то там, далеко отсюда, его маленький сын был подключен к сложному аппарату, который дышал и жил за него.

А он здесь, в чужом, холодном городе, режет чужих, незнакомых ему людей. Спасает чужие, безразличные ему жизни.

Справедливо ли это? Нет.

Правильно? Да.

Проклятая, въевшаяся в кровь медицинская этика. Проклятый, невидимый врачебный долг. Проклятая клятва Гильдии, которую он сдуру дал тридцать лет назад и которая теперь держала его здесь крепче любой тюремной цепи.

Но даже если бы и не давал… Он бы. попросту не мог иначе… Так что сейчас нет смысла кого-либо винить.

Рядом, почтительно, на расстоянии вытянутой руки, стоял местный ординатор — Константин Рыбников, двадцать шесть лет, третий, выпускной год ординатуры. Бледный от страха. Потный, несмотря на работающий в операционной кондиционер. Его руки, облаченные в стерильные перчатки, мелко, непрерывно дрожали.

Типичный продукт современной системы медицинского образования.

Идеально зазубрил все протоколы, сдал на отлично все экзамены, получил красный диплом. А думать самостоятельно так и не научился. Принимать ответственные решения не умеет. При любой, даже самой незначительной нестандартной ситуации впадает в панический ступор.

Как же не похож он был на Разумовского. Тот в свои года готов был идти против всей системы, рисковать, брать на себя ответственность за самые безумные решения. А этот в свои двадцать шесть боялся собственной тени и тени своего начальника.

— Докладывай, — коротко, не оборачиваясь, приказал Шаповалов, продолжая изучать снимки на экране.

— П-пациентка Минеева Анна Сергеевна, сорок пять лет, — тут же затараторил Рыбников, как заведенный. — Диагноз — «стекляшка», седьмой день болезни. Осложнение — острый гнойный медиастинит вследствие спонтанного разрыва пищевода. Предположительно, разрыв произошел из-за сильного, надсадного кашля. Компьютерная томография показывает обширное скопление жидкости и пузырьков газа в клетчатке средостения. В анализах — лейкоцитоз двадцать пять тысяч. С-реактивный белок — триста. Прокальцитонин — восемь. Состояние крайне тяжелое, прогрессирует септический шок.

Шаповалов внимательно, под разными углами, изучал черно-белые срезы на снимках.

Медиастинит — гнойное воспаление клетчатки средостения, пространства в грудной клетке, где расположены сердце, аорта, трахея, пищевод.

Одно из самых грозных, самых смертельных осложнений во всей торакальной хирургии. Смертность при консервативном, безоперационном лечении — сто процентов.

При хирургическом — от шестидесяти до восьмидесяти процентов, в зависимости от выбранного метода. А при «стекляшке» — все девяносто пять, если не больше.

Ослабленный вирусом организм, извращенный, неадекватный иммунный ответ, практически полностью нарушенная способность к регенерации тканей. Шансов у этой женщины почти не было.

Почти.

— Что предлагает ваше местное начальство? — спросил Шаповалов, уже заранее зная ответ.

— Магистр Ерасов настаивает на неукоснительном выполнении стандартного, утвержденного Гильдией, протокола. Широкая боковая торакотомия, медиастинотомия, санация и дренирование плевральной полости по Каншину. Это… это единственный утвержденный Гильдией протокол для лечения гнойного медиастинита.

Ерасов.

Тот самый напыщенный, самодовольный индюк, которого Разумовский всего пару месяцев назад публично, на глазах у всего медицинского бомонда, унизил на консилиуме.

Теоретик, который последний раз держал в руках хирургический скальпель лет десять назад, на студенческой практике. И этот человек сейчас исполняет обязанности заведующего всей хирургией?

Бред. Но такова была прогнившая система — личные связи и умение вовремя прогибаться перед начальством ценились гораздо выше, чем реальные профессиональные навыки.

— И каков прогноз при таком, с позволения сказать, подходе? — спросил Шаповалов, хотя и так прекрасно знал ответ.

— По… по официальной статистике… — Рыбников сглотнул. — Летальность около восьмидесяти процентов. При «стекляшке» — вероятно, значительно выше.

Вероятно, выше. Да она умрет прямо на операционном столе еще до конца этой варварской операции.

Широкая торакотомия — это распиливание грудины, разведение ребер с помощью специального винтового расширителя, операция минимум на час, а то и на два. Ее ослабленное, воспаленное сердце просто не выдержит такой чудовищной нагрузки.

Шаповалов еще раз, в последний раз, взглянул на снимки. Очаг гнойного воспаления был четко ограничен задним средостением. Не было никаких признаков распространения на переднее. А значит, был шанс…

Он вспомнил международный конгресс по торакальной хирургии в Москве, в две тысячи восемнадцатом году.

Столичные тогда представляли свою новую, революционную методику — минимально инвазивное дренирование гнойного медиастинита через цервикальный, то есть шейный, доступ.

Маленький, аккуратный разрез на шее, спуск в средостение под эндоскопическим контролем, установка специальной вакуумной системы для постоянного оттока гноя. Травма для пациента минимальная, восстановление — в разы быстрее.

У нас, в нашей консервативной, застрявшей в прошлом веке области, эту методику почти никто не знал. И уж точно она не входила ни в какие утвержденные местной Гильдией протоколы.

Но она работала. И что самое главное — она давала этой женщине реальный шанс.

— Никакой торакотомии, — твердо, почти отрезал Шаповалов. — Пациентка ее не переживет. Готовьте эндоскопическую операционную.

Рыбников поперхнулся воздухом.

— Что⁈ Но… но магистр Ерасов сказал…

— Магистр Ерасов последний раз оперировал гнойный медиастинит когда? Никогда? То-то же, — Шаповалов демонстративно отвернулся от снимков. — Мы проведем минимально инвазивное вмешательство. Трансцервикальный доступ — разрез три сантиметра вот здесь, на шее. Под эндоскопическим контролем спустимся в заднее средостение. Установим специальную вакуумную дренажную систему непосредственно в самый центр гнойного очага. Минимум травмы, максимум эффекта.

— Но… но это же не по протоколу! — Рыбников побледнел как мел. — Это нелицензированная, экспериментальная методика! Магистр Ерасов меня убьет! Он меня уволит! Он меня диплома лишит!

Вся суть современной медицины. Страх перед начальством гораздо сильнее страха потерять пациента. Карьера важнее человеческой жизни. Диплом ценнее собственной совести.

— А пациентка умрет строго по протоколу, и все будут довольны? — Шаповалов смерил трясущегося ординатора тяжелым, презрительным взглядом. — Решай, Рыбников, что для тебя сейчас важнее — жизнь этого человека или одобрительная улыбка магистра Ерасова.

Рыбников заметался по предоперационной, как загнанный в угол зверь.

— Я… я должен немедленно доложить магистру! Это его зона ответственности! Он здесь главный!

— Докладывай, — Шаповалов равнодушно пожал плечами. — Операция ровно через час. Если магистр Ерасов захочет на ней присутствовать — пусть приходит. Посмотрит, как на самом деле оперируют в Муроме.