— Сколько у нас времени?

Фырк помолчал. Уши его прижались к голове, и по длинному хвосту прошла мелкая дрожь.

— Серебряный долго не продержит, — сказал он тихо. — Он сильный, мощный, я это признаю. Но он держит мост уже двадцать минут, и я чувствую, как трясутся стенки. Ещё минут пять, может, семь. Потом труба начнёт сжиматься. И если мы к этому моменту не выберемся, то нас расплющит, как двух тараканов в закрывающемся ящике стола.

Семь минут. Я хирург. Я привык работать в ограниченном времени. Это вечность, когда зажимаешь кровоточащую артерию. И ничто, когда нужно перезапустить парализованное тело.

— Тащи, — сказал я.

Фырк кивнул. Подпрыгнул с края стола, расправил обгоревшие крылья и завис в воздухе перед моей грудью. Передние лапки вытянулись вперёд, и маленькие когти сомкнулись на чём-то, чего я не видел глазами, но ощущал всем существом: золотистая нить привязки, горячая, натянутая между моей грудной клеткой и телом духа.

Рывок.

Меня дёрнуло вверх. Резко, властно, с силой, непропорциональной размеру бурундука. Замёрзшая операционная вокруг поплыла, стены начали смещаться и сквозь трещины полился сероватый свет. Тот самый, из коридора Серебряного.

Ледяная корка на моих руках отозвалась острой и обжигающей болью. Возвращение кровотока в замёрзшую ткань всегда отзывается болью. Я стиснул зубы и начал проверять системы.

Дыхательный центр.

Я потянулся мысленно вниз, к стволу мозга, к тому участку продолговатого мозга, где сидят инспираторные нейроны, задающие ритм дыхания. Послал запрос. Тестовый импульс по электрической цепи: есть контакт?

Отклик пришёл. Слабый, замедленный, словно сквозь толстый слой ваты. Дыхательный центр работал на автопилоте, на стволовых рефлексах, но отзывался на произвольную команду. Связь была. Повреждённая, но живая.

Моторная кора.

Здесь было хуже. Нейроны моторных зон прошли через ад: эрготамин сжёг миелиновые оболочки, катализатор ускорил разрушение, и сутки ишемии довершили работу. Но нимодипин Грача размягчил спазмированные артерии, кровоток начал восстанавливаться, и в оголённых нервных волокнах появились первые слабые токи.

Связь восстанавливалась. Медленно. По одному каналу за раз.

Пирамидный тракт, это главная магистраль от коры к мышцам. Послал импульс вниз, к шейному утолщению спинного мозга, оттуда к плечевому сплетению и лучевому нерву, к разгибателям пальцев правой руки.

Ответ пришёл. Далёкий, еле различимый, с задержкой в полсекунды. Где-то внизу, в физическом мире, на кончике указательного пальца правой руки, что-то дрогнуло.

Фырк тянул. Коридор Серебряного обступал нас со всех сторон. Узкие серебристые стены, пульсирующие в такт чьему-то дыханию. Магистр держал. Стенки подрагивали, вибрировали, по ним бежала рябь, но они держали.

И тут снаружи прорвались голоса.

Не через нить привязки и астральный канал, а через тот обострённый слух, который у меня появился после частичного размораживания. Сквозь стенки коридора, сквозь лёд, голоса дошли до меня, рваные и далёкие.

— Он слишком тяжёлый! — рычал Серебряный, и в голосе его, обычно ровном и властном, хрипело напряжение, физическое напряжение человека, удерживающего на весу груз, превышающий его возможности. — Ледник сопротивляется! Я теряю фокус! Стенки плывут!

— Держите, магистр! — Грач отозвался спокойно и жёстко, с привычной ледяной чёткостью. — Семён, добавь ещё кубик цитиколина. Прямо сейчас, без промедления. В тот же катетер.

— Ввожу! — голос Семёна, напряжённый, но без дрожи.

И через мгновение я это почувствовал.

Новый химический удар прокатился по кровотоку, поднялся по сонным артериям и влился в мозг. Цитиколин нейропротектор, мембраностабилизатор, прошёл туда, куда проложил дорогу нимодипин. Фосфолипиды клеточных мембран, истончённые ишемией и ядом, получили строительный материал. Нейроны, шатавшиеся на грани гибели, вцепились в подпорку и удержались.

Волна тепла прошла по левому полушарию. По моторной коре, по зоне Брока, по участкам, отвечающим за речь, движение и за жизнь, отличающую человека от овоща на больничной койке.

Я использовал эту волну.

Ещё один слой льда треснул. Тихий, стеклянный хруст отозвался где-то внутри черепа.

Фырк дёрнул сильнее. Коридор сужался.

— Быстрее, двуногий! — пропищал он сквозь стиснутые зубы, и голос его звенел от натуги. — Стенки сходятся! Лысый сдаёт!

Я проверил следующий уровень. Спинной мозг. Шейные сегменты: C3, C4, C5, от их целостности зависело, будет ли человек дышать сам или проведёт остаток жизни на аппарате ИВЛ. Послал импульс.

Ответ. Замедленный, с помехами, но чёткий. Шейные сегменты целы. Диафрагмальный нерв проводит. Руки, теоретически, должны слушаться.

Стенки коридора тряхнуло. По серебристой поверхности побежала крупная дрожь, и я услышал сквозь неё тяжёлое, загнанное дыхание Серебряного. Магистр выдыхался.

— Серебряный, ещё минуту! — крикнул Грач снаружи. — Одну минуту, магистр!

— Стараюсь… — процедил Серебряный сквозь зубы.

Стенки коридора начали сжиматься. Медленно, неумолимо. Мост закрывался. Серебряный терял контроль.

Фырк взвизгнул.

— Двуногий! Шевелись! Я не могу держать тебя вечно! Ты весишь, как бегемот!

И тут, снаружи, сквозь сужающиеся стенки, пробился ещё один голос.

— Илюша… — Вероника. Хриплый, сорванный, но живой голос Вероники, от которого у меня внутри, в том месте, где сидела Искра, полыхнуло жаром. — Илюша, давай! Пожалуйста! Ты слышишь меня? Давай!

Я услышал, как тяжело дышит Ордынская. Почувствовал, как на грудь моего физического тела в реальном мире легли дрожащие ладони. Тонкие, исхудавшие, с проступившими венами ладони Лены, и от них потекло золотистое, слабое, на самом излёте сил свечение биокинетики. Она вливала в коридор свои последние крохи, расширяя его изнутри, подпирая рушащиеся стенки.

Хватит колебаться, Разумовский.

Я стиснул зубы. Собрал всё, что у меня оставалось. Остатки Искры, подпорку Фырка, волну от цитиколина Грача, биокинетику Лены и голос Вероники. Собрал в один комок, в один сжатый кулак воли, и ударил. По собственному телу, лежавшему где-то наверху, за стенками коридора, за слоями скорлупы. По каждому нерву, по каждой мышечной клетке. Команда шла не из моторной коры, она шла из того места, откуда хирурги берут силу на шестнадцатом часу операции, когда тело давно отказало, а руки продолжают шить.

Из упрямства. Из злости. Из отказа сдохнуть.

Я не сдамся собственному мозгу, решившему запечатать меня в ледяной гроб.

Я.

Не.

Сдамся.

Удар.

Звук обрушился отовсюду. Оглушительный, высокий, режущий звук разбивающегося стекла. Ледяная скорлупа, в которую я был замурован двадцать с лишним часов, не выдержала. Трещины побежали по ней веером, соединились, и вся конструкция обрушилась внутрь с оглушительным грохотом и ударной волной, от которой коридор Серебряного вздрогнул и едва не рассыпался.

Фырк выпустил нить.

Я падал.

Вверх, обратно, в собственное тело, и падение это было не плавным возвращением, не мягким пробуждением от наркоза, а ударом. Лобовым столкновением сознания с физической оболочкой на полной скорости.

Боль.

Первое, что дошло до мозга, это была боль. Тупая, всепоглощающая, разлитая по всему телу от макушки до пяток. Болело всё. Каждая мышца, каждый сустав и каждый сантиметр кожи, на которой лежала простыня. Она ощущалась наждачной бумагой, потому что сенсорные нейроны, сутки молчавшие, теперь орали хором, захлёбываясь входящими сигналами.

Потом горло.

В горле стоял жёсткий пластик, это была интубационная трубка. Я узнал её мгновенно по ощущению, по давлению на голосовые связки, по тому тошнотворному чувству инородного тела в трахее. Манжета раздута, трубка зафиксирована, аппарат ИВЛ нагнетает воздух с механическим ритмом, и мои лёгкие расширяются не тогда, когда я хочу вдохнуть, а тогда, когда машина решает, что пора.