Ордынская забилась в угол, как испуганный зверёк. Она смотрела на Ингу широко раскрытыми глазами, и на её лице читалось выражение, которое Семён не мог до конца разобрать. То ли ужас, то ли понимание, то ли что-то третье, чему он не знал названия.

Тишина давила на уши.

— Клиника была нетипичной, — голос Зиновьевой прозвучал неожиданно громко в этой тишине. Она говорила быстро, сбивчиво, как будто оправдываясь перед невидимым судьёй. — Багровые пятна, цианоз, затруднённое дыхание. Классическая триада анафилактического шока. Любой учебник скажет то же самое. Отёк Квинке был самым логичным вариантом, самым вероятным объяснением…

— Логичным⁈

Тарасов развернулся к ней так резко, что Семён невольно отступил на шаг. Лицо хирурга исказилось от ярости.

— Ты чуть не вколола ей адреналин! — он говорил тихо, но от этой тишины было ещё страшнее, чем от крика. — Адреналин, Зиновьева! При таком сосудистом спазме это остановило бы ей сердце! Понимаешь? Мы бы потеряли её прямо здесь, на этой кровати, из-за твоей драгоценной теории!

— А ты? — Зиновьева вскинула голову, и в её глазах вспыхнул ответный огонь. — Ты лучше, да? «Тромбоэмболия», ты сказал! Если бы мы послушали тебя и ввели гепарин или тромболитики, она бы истекла кровью! Без тромба, без эмбола, просто потому что её сосуды и так были в спазме! Мы бы убили её разжижением крови!

— Я хотя бы не хватал шприц как истеричка!

— А! Так ты не орал диагнозы как на базаре⁈

Они стояли друг напротив друга, сверля друг друга взглядами. Два профессионала, которые только что осознали, что их знания не стоят ничего. И вместо того чтобы признать это, они искали виноватого. Кого угодно, только не себя.

Семён молчал.

Он стоял у монитора и проверял показатели ИВЛ, делая вид, что полностью поглощён работой. Дыхательный объём четыреста пятьдесят миллилитров. Частота шестнадцать в минуту. Давление на вдохе в пределах нормы. FiO2 сорок процентов. Всё штатно. Всё работает.

Ему хотелось вмешаться. Хотелось сказать им обоим, что они ведут себя как дети, что сейчас не время для разборок, что пациентка жива и это главное. Хотелось напомнить, что они команда, а не враги.

Но он молчал.

Потому что Тарасов и Зиновьева были старше. Опытнее. Если он сейчас влезет в их спор, что это даст? Они повернутся к нему вместе и разорвут на части. Или просто не обратят внимания. Или, что ещё хуже, запомнят как выскочку, который суёт нос не в своё дело.

— Мы оба ошиблись, Глеб.

Голос Зиновьевой вдруг изменился. Ярость схлынула, уступив место чему-то другому. Усталости? Признанию? Она опустила плечи, и на мгновение показалась маленькой и уязвимой.

— Оба, — повторила она тише. — Я была неправа с анафилаксией. Ты был неправ с тромбом. Если бы не Разумовский…

Она не договорила. Не нужно было.

Если бы не Разумовский, Инга Загорская сейчас лежала бы под простынёй в морге. Убитая теми, кто должен был её спасти.

Тарасов отвернулся к окну. Его плечи напряглись, потом медленно опустились.

— Чёрт, — выдохнул он. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Тишина вернулась в палату.

Только шипение аппарата ИВЛ нарушало её. Шшш-клац. Шшш-клац. Шшш-клац.

Семён смотрел на коллег и думал о том, что команда, которая ещё утром казалась такой сильной, трещит по швам. Один кризис, одна ошибка, и вот они уже готовы перегрызть друг другу глотки. Что будет дальше? Что будет, когда придёт следующий кризис?

А он придёт. В этом Семён не сомневался.

Инга лежала на кровати, и машина дышала за неё. А они, пятеро лекарей с дипломами и амбициями, стояли вокруг и не знали, что делать.

Коровин поднялся со стула.

— Ладно, — его хриплый голос прозвучал неожиданно буднично. — Хватит друг друга жрать. Девка жива, и слава богу. Разумовский сказал собраться в ситуационном центре. Пошли, пока он не начал без нас.

Он направился к двери, не оглядываясь.

Остальные потянулись за ним. Медленно, неохотно, как побитые собаки.

Семён задержался у кровати Инги ещё на секунду. Посмотрел на её бледное лицо, на трубку, на провода.

«Мы найдём, что с тобой», подумал он. «Обещаю».

И вышел следом за остальными.

Команда расселась вокруг стола. Зиновьева сидела в одном углу, Тарасов в другом, и между ними пролегала невидимая линия фронта. Семён занял нейтральную позицию посередине. Коровин устроился у кофемашины, как обычно. Ордынская забилась в самый дальний угол, стараясь быть незаметной.

Я стоял у интерактивной доски и смотрел на них.

Пять человек. Все они только что получили урок смирения. Их красивые теории и уверенность в собственной правоте оказались бесполезны перед загадкой, которая не желала укладываться в рамки учебников.

Хорошо. Это полезный опыт. Болезненный, но полезный.

Теперь они знают, что не всё в медицине можно объяснить логикой и протоколами. Что иногда приходится признавать своё незнание и искать дальше. Что высокомерие убивает так же верно, как и невежество.

Если они это усвоят, из них получатся хорошие лекари. Если нет…

Ладно. Хватит философствовать. У нас есть пациентка на ИВЛ и ни одной рабочей гипотезы.

Я коснулся доски, и на ней высветилась схема. Три пункта, соединённые стрелками.

«Спазм руки — Спазм диафрагмы — Сосудистая реакция».

— Итак, — начал я, — давайте подведём итоги. Что мы знаем на данный момент?

Молчание.

— Не стесняйтесь. Я не кусаюсь.

Зиновьева откашлялась.

— Пациентка, двадцать шесть лет, профессиональная скрипачка. Первый эпизод: спонтанный спазм мышц левой руки во время игры, приведший к двойному вывиху фаланг. Второй эпизод: спазм дыхательной мускулатуры, паралич диафрагмы, острая дыхательная недостаточность. Сопутствующие симптомы: багровые пятна на коже шеи и груди, предположительно сосудистый спазм.

— Хорошо. Что ещё?

— Все стандартные исследования отрицательные. ЭМГ чистая, денситометрия в норме, токсикология без патологии, МРТ шейного и грудного отделов позвоночника без особенностей.

— То есть?

— То есть мы не знаем, что с ней.

Она произнесла это с болью в голосе. Для Зиновьевой, привыкшей находить ответы в книгах и протоколах, признание незнания было сродни пытке.

Я кивнул и повернулся к доске.

— Это не локальная проблема, — сказал я, обводя схему указкой. — Не мышечная патология, не нервная компрессия, не отравление. Это что-то системное. Что-то, что бьёт по разным узлам нервной системы в случайном, на первый взгляд, порядке.

Я добавил на доску ещё несколько пунктов.

— Первый удар пришёлся по периферии. Рука. Локальные нервы, локальные мышцы. Болезненно, но не смертельно.

Стрелка к следующему пункту.

— Второй удар ближе к центру. Диафрагмальный нерв. Это уже не периферия, это область шейного сплетения. И реакция была сильнее, продолжительнее, опаснее.

Ещё одна стрелка, уходящая в пустоту.

— Вопрос: что дальше? Куда ударит в следующий раз?

Я обвёл их взглядом.

— Сердце? Ствол мозга? Что будет, если этот… шторм… доберётся до жизненно важных центров?

Тишина.

— Нам нужны гипотезы, — продолжал я. — Любые. Даже самые безумные. Что может вызывать блуждающий электрический импульс, который бьёт по разным участкам нервной системы?

Семён поднял руку.

— Может, инфекция? Вирусный энцефалит, поражающий двигательные нейроны? Или… — он замялся. — Или что-то совсем атипичное? Бешенство, например?

— Бешенство? — Зиновьева скептически приподняла бровь.

— Атипичная форма. Без классических симптомов. В литературе описаны случаи, когда бешенство проявлялось только неврологическими нарушениями, без водобоязни и слюнотечения.

— Она контактировала с животными?

— Не знаю. Нужно уточнить.

Я кивнул. Версия слабая, но отметать её рано.

— Записываем. Что ещё?

Тарасов подался вперёд.

— Опухоль. В голове. Если что-то сдавливает ствол мозга или базальные ганглии, это может давать блуждающие сигналы. Спонтанные разряды, которые бьют по разным зонам в зависимости от того, какой участок сдавлен в данный момент.