— МРТ шеи была чистой.

— Шеи. Не головы. Мы не светили мозг.

Справедливо. Недосмотр с нашей стороны. Нужно было сразу делать полное сканирование, а не ограничиваться шейным отделом.

— Принято. Добавляем МРТ головного мозга. Зиновьева?

Она задумалась, постукивая пальцем по губе.

— Системная красная волчанка, — сказала она наконец. — Великий имитатор. Может поражать любой орган, любую систему. Включая нервную. Церебральный васкулит, поперечный миелит, периферическая нейропатия… Волчанка способна на всё это одновременно.

— У неё нет сыпи. Нет артрита. Нет поражения почек.

— Волчанка коварна. Она может годами прятаться, проявляясь только одним симптомом. Нужно проверить антинуклеарные антитела, антитела к двуспиральной ДНК, комплемент…

— Записываем.

Я повернулся к доске и добавил ещё несколько строк.

— Что ещё?

— Порфирия, — предложила Зиновьева. — Острая перемежающаяся порфирия. Даёт и неврологическую симптоматику, и абдоминальные боли, и психические нарушения. Приступы могут провоцироваться стрессом, голоданием, некоторыми лекарствами…

— У неё не было абдоминальных болей.

— Атипичная форма?

Я хмыкнул. Всё у нас сегодня атипичное.

— Ладно. Добавляем порфирины в мочу.

Коровин, до сих пор молчавший, прочистил горло.

— А может, это вообще не болезнь?

Все повернулись к нему.

— В смысле? — спросил Тарасов.

— В прямом. Может, это не болезнь, а что-то внешнее? Проклятие там, или сглаз, или порча какая. У нас в деревне бабка была, так она…

— Захар Петрович, — прервал я его как можно мягче, — мы сейчас рассматриваем медицинские гипотезы. Магические версии оставим на потом, если медицина не поможет.

Старик пожал плечами.

— Как скажете. Но я бы на всякий случай проверил, не обидела ли она кого.

Я промолчал. Проклятия проклятиями, но иногда за ними стоит вполне реальное отравление или скрытый конфликт. Стоит расспросить Ингу подробнее о её окружении. Когда она сможет говорить.

— Итак, — я подвёл черту. — План действий. Первое: люмбальная пункция. Берём ликвор, смотрим на инфекции, на аутоиммунные маркеры, на всё, что можно. Второе: тотальное МРТ. Голова, шея, грудной отдел. Ищем любые структурные аномалии. Третье: расширенная панель аутоиммунных антител. Волчанка, васкулит, паранеопластический синдром. Четвёртое: порфирины в моче.

— Это займёт время, — заметила Зиновьева.

— У нас нет выбора. Пока она на ИВЛ, она стабильна. Но нам нужен диагноз, прежде чем случится третий приступ.

Я замолчал, глядя на доску.

Что-то не давало мне покоя. Какая-то мысль, которая крутилась на краю сознания и никак не хотела оформиться.

Триггер. Что запускает приступ?

В первый раз Инга играла на скрипке. Приступ случился во время музыки. Логично было бы предположить, что причина в напряжении, в определённых движениях, в положении руки.

Но второй приступ? Она просто лежала в кровати. Никаких движений, никакого напряжения. И вдруг, спазм диафрагмы из ниоткуда?

Или не из ниоткуда?

Я пытался вспомнить, что происходило перед тем, как завыла сирена. Мы сидели в ситуационном центре, обсуждали результаты. За окном… что было за окном? Шум какой-то. Грохот. Уборочная машина в коридоре? Или каталку везли?

Вибрация. Звук. Что-то внешнее. Бред. Звук не может вызывать судороги. Это не имеет смысла. Или имеет?

— Фырк, — позвал я мысленно.

— Да, двуногий?

— Перед вторым приступом. Ты что-нибудь заметил?

Фамильяр, невидимый для остальных, сидел на спинке моего кресла и с интересом слушал обсуждение.

— Хм. Ты про звук? В коридоре что-то грохотало. Каталка, кажется. Или тележка с бельём. Громкая такая, скрипучая.

Скрипучая. Высокий звук. Вибрация.

Как скрипка.

Нет. Это безумие. Но…

— Всем приступить к выполнению, — сказал я вслух. — Зиновьева, организуйте пункцию. Тарасов, договоритесь об МРТ. Семён, возьмите кровь и мочу на все анализы. Коровин, проследите за документацией. Ордынская…

Я посмотрел на девушку в углу.

— Ордынская, чуть позже вы мне будете нужны. У меня есть идея, которую нужно проверить.

Она вздрогнула от неожиданности, но кивнула. Остальные переглянулись, но промолчали. Если начальник хочет взять с собой изгоя команды, это его дело.

— За работу, — скомандовал я. — Время уходит.

Коридор возле кофейного автомата был пуст и тих.

Глеб Тарасов стоял перед машиной, тыча пальцем в кнопки с остервенением человека, который пытается выместить на технике свою злость на весь мир. Эспрессо. Нет, двойной эспрессо. Нет, к чёрту, тройной. С сахаром. Без сахара. Какая разница.

Руки всё ещё подрагивали.

Он ненавидел это ощущение. Ненавидел, когда тело выдавало слабость, которую разум отказывался признавать. Он был хирургом, чёрт возьми. Его руки должны быть твёрдыми как камень. А они дрожали, как у алкоголика после недельного запоя.

Машина загудела, выплёвывая в стаканчик чёрную, густую жидкость. Тарасов схватил его, сделал большой глоток и обжёгся. Выругался сквозь зубы.

Сегодняшний день был дерьмом.

Сначала эта девчонка со сломанными пальцами. Потом провальный мозговой штурм, где все их умные теории оказались пустышками. Потом чуть не убили пациентку. И в довершение всего, Зиновьева оказалась права: он тоже облажался. Его «тромбоэмболия» была такой же чушью, как её «анафилаксия».

Тарасов не любил ошибаться. Ещё меньше он любил признавать свои ошибки. Он сделал ещё глоток кофе, уже осторожнее, и повернулся, чтобы идти.

И увидел Ордынскую.

Она стояла у соседнего автомата, того, что с водой и соками. Маленькая, тихая, незаметная. Как всегда пытающаяся слиться со стеной.

Что-то внутри Тарасова вспыхнуло.

Он не мог объяснить это рационально. Ордынская ничего ему не сделала. Она вообще почти ничего не делала, только стояла в углу и смотрела своими огромными глазами. Но именно это его и бесило. Эта беспомощность и ощущение, что рядом с ним находится что-то… неправильное.

Он видел, что она сделала вчера. Видел, как её руки светились фиолетовым. Это было против всех законов медицины. Даже магической.

И сегодня, в палате, перед приступом… Он мог поклясться, что видел, как она напряглась за секунду до того, как завыла сирена. Как будто знала и чувствовала.

Ведьма, пронеслось в голове. Чёртова ведьма.

— Эй.

Ордынская вздрогнула и обернулась. В её глазах мелькнул страх.

— Я… я просто хотела воды…

— Ты знала, да?

Он шагнул к ней, и она попятилась, упёршись спиной в автомат.

— Что?

— Не прикидывайся. — Тарасов говорил тихо, почти шёпотом, но от этой тишины было только страшнее. — Ты знала, что она начнёт задыхаться. Ещё до того, как запищали приборы. Я видел твоё лицо. Ты почувствовала.

Ордынская побледнела.

— Я… я не…

— Не ври мне.

Он навис над ней, загораживая путь к отступлению. Она была такой маленькой рядом с его массивной фигурой. Как мышь перед котом.

— Что ты почувствовала? — потребовал он.

Её губы задрожали.

— Холод, — прошептала она наконец. — Я почувствовала холод. Там, внутри неё. Словно что-то… сжалось. Как будто узел затянулся. Я не знаю, как это объяснить…

— И ты промолчала?

— Я… я не была уверена… я думала, мне показалось…

— Показалось⁈ — Тарасов едва сдержался, чтобы не повысить голос. — Ты «почувствовала», что пациентка сейчас перестанет дышать, и решила, что тебе показалось⁈

— Я испугалась! — в её голосе появились слёзы. — Испугалась, что вы подумаете… что я…

— Что ты что?

Она не ответила. Только смотрела на него снизу вверх глазами затравленного зверька.

Тарасов выдохнул сквозь зубы.

— Слушай меня внимательно, — он наклонился к ней так близко, что она могла чувствовать запах кофе из его рта. — Держись подальше от моих пациентов. Я не знаю, кто ты. Я не знаю, как ты это делаешь. И, честно говоря, мне плевать. Но мне это не нравится.