Вероника стояла у реанимобиля, проверяя фиксацию капельницы на руке матери невесты. Движения её были точными, но замедленными — как у хирурга на шестом часе операции, когда мозг ещё работает, а тело начинает отставать. Она подняла голову, и наши глаза встретились.

Я подошёл к ней. Провёл ладонью по лбу, стирая пот. Ладонь была грязной, в крови и саже, и я, вероятно, оставил на лбу тёмный след, но мне было плевать. Организм работал на таких остатках ресурса, что эстетика перестала существовать как категория.

— Всё, — сказал я. — Здесь мы сделали максимум. Едем с ними в Петушки. В тамошней больнице им понадобится помощь — местные лекари с таким токсином ещё не сталкивались.

Вероника посмотрела на меня. Долгим, усталым, профессиональным взглядом, в котором читалось одновременно: «ты еле стоишь», «я тоже еле стою» и «поехали».

— Садись в кабину, — сказала она. — Я буду сзади, с пациентами.

Я кивнул. Обошёл реанимобиль, открыл дверь кабины и тяжело опустился на пассажирское сиденье рядом с водителем. Ноги подогнулись, и тело, получив наконец горизонтальную опору, отозвалось волной тупой, всепоглощающей боли в каждой мышце.

Двери захлопнулись. Сирена взвыла. Реанимобиль тронулся, выруливая на свободный участок трассы, и за тонированным стеклом остались: перевёрнутая фура с чёрным дымом, искрящие болгарки спасателей над микроавтобусом, ленты оцепления и фигуры людей в оранжевых комбинезонах, маленькие на фоне серого мартовского неба.

На плече шевельнулся Фырк.

— Двуногий, — сказал он, и мысленный голос его был тихим, лишённым обычного сарказма, — ты сегодня неплохо поработал. Для существа с одной парой лап и отсутствием хвоста — очень неплохо.

Я закрыл глаза. Сирена выла, реанимобиль набирал скорость, и мартовская трасса бежала навстречу, мокрая, серая, бесконечная.

Где-то на ней ехала четвёртая фура.

Колонна влетела во внутренний двор Петушинской ЦРБ на сорок третьей минуте пути.

Три машины — две покровские «Газели» и петушинский реанимобиль — одна за другой, с воющими сиренами и мигалками, окрасившими обшарпанные кирпичные стены в тревожный красно-синий пульс. Свет метался по фасаду, выхватывая из темноты облупившуюся штукатурку, решётки на окнах первого этажа и выцветшую табличку «Центральная районная больница г. Петушки. Приёмное отделение».

Двери реанимобиля распахнулись прежде, чем машина полностью остановилась. Фельдшеры выкатили каталки. Колёса загремели по бетонному пандусу, ведущему к дверям приёмного покоя.

На каталках лежали наши: мать невесты с почерневшими пальцами под капельницей, подросток Данил — серый, трясущийся, завёрнутый в серебристое одеяло, и женщина, впадавшая в ступор, с кислородной маской на лице и монитором, пищавшим на боковой стойке. Из покровских «Газелей» выгружали пострадавших из ДТП.

Я выпрыгнул из кабины реанимобиля, и ноги встретили землю с тупым ударом, отозвавшимся болью в каждом суставе от пяток до поясницы. Сорок три минуты в тесной кабине, после четырёх часов на ногах, в крови и грязи, и тело решило, что пора предъявить счёт. Колени подогнулись, я покачнулся, и ладонь сама нашла борт машины, удержав равновесие.

Вероника выбралась из кузова следом за последней каталкой. Руки в латексных перчатках, залитых чужой кровью, волосы стянуты в хвост резинкой, одолженной у фельдшера. Она контролировала капельницу матери невесты всю дорогу и сейчас передавала информацию санитару короткими, рублеными фразами: давление, пульс, объём инфузии, время последней дозы нитроглицерина.

Приёмный покой гудел.

Это было первое, что ударило при входе. Не запах (хотя запах тоже: хлорка, йод, пот и густой нервный дух перегруженного медучреждения), а именно звук. Гул растревоженного улья, где каждая пчела одновременно летит в свою сторону и мешает остальным. Тележки с медикаментами лязгали по кафельному полу, и этот резкий, металлический звук ритмично бил по нервам, как метроном в ночном отделении интенсивной терапии.

Медсёстры перекрикивались через головы, швыряя друг другу номера палат и дозировки, и в этих выкриках слышалась не паника, а контролируемая перегрузка — состояние, знакомое любому медику, работавшему в приёмном покое в ночь на Новый год.

Для районной больницы шесть тяжёлых одновременно — это катастрофа. Не столичная клиника с десятью реанимационными койками и штатом из тридцати человек. Районная ЦРБ, где в ночь дежурит один реаниматолог, два хирурга и четыре медсестры, и где каждый новый пациент — это игра в тетрис с койками, руками и минутами.

Я шагал за каталками по коридору, и вокруг кипело: санитары толкали тележки, двери распахивались и захлопывались, кто-то волок штатив от капельницы, зацепившийся колесом за порог, и ругался тихо, сквозь зубы, профессиональным полушёпотом. Навстречу пробежал молодой хирург, на ходу натягивая стерильные перчатки — пальцы не попадали, латекс скручивался, и он тряс кистью, матерясь.

Каталки свернули направо, к двустворчатым дверям с красной надписью «Реанимационный блок. Вход строго ограничен».

Я шагнул в створ.

— Мужчина!

Голос был жёстким, резким, поставленным десятилетиями работы в отделении, где мягкость — роскошь, а единственный способ быть услышанным — перекричать мониторы и стоны. Дверь перегородила рука в хирургической перчатке — крупная, тяжёлая, выставленная, как шлагбаум.

Передо мной стоял дежурный реаниматолог. Плотный мужчина лет пятидесяти, в зелёном хирургическом костюме, с лицом, вырубленным из того же материала, из которого вырубают фундаменты провинциальных больниц: усталость, упрямство и хроническое недосыпание, спрессованные в гранитное выражение человека, видевшего всё. Широкий лоб, тяжёлая челюсть, залысины, набрякшие мешки под глазами и взгляд без грамма сочувствия — только безусловный, территориальный рефлекс: чужой на моей земле.

— Вы куда прёте⁈ — Он сделал шаг вперёд, и перчатка упёрлась мне в грудь. Плотно, властно, с давлением. — Гражданским в красную зону нельзя! Ждите за дверью, в коридоре, к вам выйдут!

Я остановился.

Посмотрел на него. Оценил за полторы секунды — автоматически, как оцениваю любого нового коллегу: хирургический костюм чистый, но не свежий — значит, дежурит с утра, минимум двенадцать часов. Перчатки надеты наспех, правая слегка перекручена на запястье — торопился. Под глазами не просто мешки, а отёки от задержки жидкости — много кофе, мало сна, вероятно, гипертоник. Голос хриплый от постоянных команд.

Хороший лекарь. Делает свою работу и делает её правильно: не пускает посторонних в стерильную зону. Любой нормальный реаниматолог поступил бы так же, увидев на пороге красной зоны окровавленного мужика в гражданке, похожего скорее на жертву ДТП, чем на коллегу.

Но спорить было некогда. Там, за этими дверями, на каталках лежали пациенты, в чьих венах работал токсин, природу которого не знал никто в этой больнице. Если местные начнут лечить вазоспазм стандартными протоколами (нитропруссидом, допамином, стандартной инфузионной терапией) и не учтут системную токсикологию, они убьют тех, кого мы вытаскивали на полу кафе голыми руками.

Я вытер лицо тыльной стороной ладони. По коже размазалась копоть — грязная полоса от виска до подбородка. Мне было плевать.

— Я мастер-целитель Илья Разумовский, — сказал я ровно, глядя реаниматологу прямо в глаза. Спокойно, с металлом на дне голоса, но без давления — не хотел тратить Искру на то, что можно решить словами и рангом. — Диагностический центр Мурома. Я проводил первичный триаж на трассе, декомпрессию напряжённого пневмоторакса и купировал острейший вазоспазм у пациентки с ишемией кисти. Мне нужно к вашим тяжёлым. Сейчас.

Реаниматолог замер.

Рука в перчатке, упиравшаяся мне в грудь, ослабила давление. Не убралась — ослабла, как расслабляется хватка, когда мозг получает информацию, противоречащую первоначальной установке.

Я видел, как в его глазах прокатилась волна: сначала недоверие, потом пересчёт, потом — узнавание. Не лица, а имени. Фамилия «Разумовский» в медицинских кругах Владимирской губернии за последние месяцы обросла таким количеством слухов, что даже усталый районный реаниматолог, читающий медицинские бюллетени раз в квартал, не мог её не слышать.