Ордынская прижалась к стене в углу палаты, обхватив себя руками, и в её глазах я увидел тот самый страх, который видел вчера, когда она реанимировала Загорскую.

— Илья! — Семён увидел меня первым, и в его голосе было столько облегчения, что мне стало неловко. Будто я волшебник, который сейчас взмахнёт палочкой и всё исправит. — Слава богу! Мы не понимаем, что происходит! Она была стабильна, а потом…

Монитор над кроватью выдавал хаотичную картину: брадикардия, сердце замедляется до сорока ударов, потом резкий скачок — тахикардия, сто двадцать, сто сорок, снова падение…

— Фырк!

— Уже, двуногий, уже!

Фамильяр нырнул в тело пациентки — я видел, как его полупрозрачная синяя форма скользнула сквозь кожу и исчезла внутри, будто призрак, проходящий сквозь стену. Секунда. Две. Три. Я считал удары собственного сердца, пока ждал результатов разведки.

Фырк вынырнул обратно, и его мордочка выражала полное недоумение.

— Пусто, двуногий! Никакой опухоли, ни следа! Органы чистые, всё в порядке, швы заживают как надо… Но нервы! Нервы горят! Их коротит по всему телу, как старую проводку в панельке! Сигналы идут хаотично, без всякой системы, будто кто-то взял и перепутал все провода местами!

Не опухоль. Не рецидив. Не наша ошибка.

Тогда что?

— Это холинергический криз! — Зиновьева повернулась ко мне, и в её голосе звучала уверенность профессионала, который точно знает, о чём говорит. — Симптоматика стопроцентная, как по учебнику! Миоз, гиперсаливация, бронхоспазм, брадикардия, фасцикуляции… Классическая триада, плюс ещё пара симптомов в нагрузку! Мы ввели атропин, помогло, но симптомы вернулись через десять минут!

Холинергический криз. Отравление ингибиторами холинэстеразы. Нервно-паралитические вещества. Фосфорорганика. Зарин, зоман, табун — из той же оперы.

Но откуда⁈ Она лежит в палате, под наблюдением, в новеньком Диагностическом центре с тройной системой безопасности!

— Сколько атропина ввели?

— Два миллиграмма двадцать минут назад. Потом ещё два, когда симптомы вернулись. Всего четыре.

Четыре миллиграмма. Слоновья доза. Должно было хватить с запасом, чтобы заблокировать все холинорецепторы в организме и ещё соседям осталось. Почему не держит? Почему эффект уходит так быстро?

Инга захрипела, и её тело выгнулось дугой. Спина оторвалась от кровати, мышцы напряглись до предела, на шее вздулись вены. Монитор взвыл — сатурация падала, девяносто, восемьдесят пять, восемьдесят… Бронхи спазмировались, воздух не проходил в лёгкие.

Она задыхалась. На наших глазах, посреди оборудованной по последнему слову техники палаты, она задыхалась, и мы не могли понять, почему.

— Ещё атропин! — приказал я Зиновьевой. — Двойную дозу! Четыре миллиграмма, сейчас!

— Но это же токсическая доза! — Зиновьева побледнела ещё сильнее. — Если мы ошиблись с диагнозом…

— Мы не ошиблись! Делай!

Она метнулась к шкафу с препаратами, руки дрожали, но двигались быстро и точно. Профессионал. Несмотря на все свои закидоны и снобизм — профессионал.

Я склонился над Ингой, пытаясь удержать её, не дать ей повредить прооперированную руку. Мышцы под моими ладонями дёргались и перекатывались, как живые существа под кожей. Её глаза — расширенные от ужаса, с этими жуткими точечными зрачками — смотрели на меня, и губы беззвучно шевелились.

«По… мо… ги…»

— Держись, — я сам не знал, слышит она меня или нет. — Я здесь. Мы разберёмся. Держись.

Зиновьева вернулась со шприцем. Четыре миллиграмма атропина — доза, от которой у здорового человека начались бы галлюцинации и тахикардия — вошли в вену.

Пять секунд. Я считал, глядя на монитор. Десять. Пятнадцать.

Спазмы начали ослабевать. Тело Инги расслабилось, опустилось на кровать. Дыхание — сначала хриплое, судорожное — постепенно выровнялось. Сатурация поползла вверх: восемьдесят пять, девяносто, девяносто три…

Сердечный ритм стабилизировался. Семьдесят ударов. Шестьдесят восемь. Норма.

Все выдохнули. Одновременно, как по команде, будто до этого забыли, как дышать.

— Работает, — Тарасов вытер пот со лба рукавом халата. — Слава всем богам, работает.

Но я смотрел на зрачки Инги. И видел, как они снова начинают сужаться. Медленно, почти незаметно, но неумолимо. Чёрные точки становились ещё меньше, съедая радужку.

Атропин блокирует холинорецепторы. Конкурентный антагонист. Эффект должен держаться минимум час, а то и дольше — особенно при такой дозе. Почему он уходит так быстро? Почему организм не справляется?

Если бы отравление было разовым — укол, таблетка, глоток чего-то ядовитого — пик концентрации уже прошёл бы. Яд распределился бы по тканям, начал метаболизироваться, выводиться… Симптомы ослабевали бы постепенно, а не возвращались волнами.

Но они возвращаются. Снова и снова. Атропин помогает, потом перестаёт помогать. Помогает — перестаёт. Как будто кто-то подливает яд…

Подливает.

Подливает яд.

Прямо сейчас.

Я поднял взгляд на стойку у кровати.

Капельница. Прозрачный пакет с физраствором, соединённый трубкой с катетером в вене Инги. Капли падали ритмично, одна за другой, как метроном. Как часы, отсчитывающие время до смерти.

Кап. Кап. Кап.

— Стоп инфузию! — я бросился к стойке так резко, что едва не опрокинул её. — Перекрыть систему! Немедленно!

Моя рука нашла краник на трубке и повернула его до упора. Поток прекратился. Последняя капля повисла на кончике иглы и медленно сорвалась вниз.

— Илья? — Семён смотрел на меня с недоумением человека, который видит, как его начальник сходит с ума. — Что ты…

— Яд в растворе, — мой голос звучал хрипло, будто я только что пробежал марафон. Впрочем, почти так и было. — Кто-то добавил отраву в капельницу. Она поступала в кровь постоянно, маленькими порциями. Поэтому атропин не держал — его вымывало быстрее, чем он успевал подействовать.

Тишина.

Такая тишина, что было слышно, как гудят лампы под потолком и пищит монитор, отсчитывая удары сердца пациентки.

— Что⁈ — Тарасов первым обрёл дар речи. Его лицо вытянулось, глаза округлились. — Это… это же… Кто мог… Зачем⁈

— Потом, — я снял пакет со стойки, держа его за самые края, стараясь не касаться поверхности больше необходимого. Улика. Отпечатки пальцев. Может быть, следы ДНК. — Сейчас главное — пациентка.

Инга лежала неподвижно, её дыхание было ровным и спокойным, зрачки наконец начали расширяться до нормальных размеров. Без постоянной подпитки ядом атропин делал своё дело, блокируя рецепторы и позволяя организму восстановиться.

— Она стабильна, — Зиновьева проверила показатели на мониторе, и в её голосе слышалось облегчение. — Пульс семьдесят два, ритм синусовый. Сатурация девяносто восемь. Давление сто десять на семьдесят. Всё в норме.

Я выдохнул. Только сейчас почувствовал, как дергается веко. Адреналин, который держал меня на ногах последние полчаса, начал отступать.

— Наблюдение каждые пятнадцать минут, — сказал я. — Атропин держать наготове. Если зрачки снова начнут сужаться — немедленно вводить и звать меня. И никаких капельниц, пока я лично не проверю каждый пакет.

— Понял, — Семён кивнул, и в его глазах я увидел что-то новое. Не просто уважение — понимание. Он начинал понимать, в каком мире мы живём. В мире, где кто-то может прийти в палату к беззащитной пациентке и отравить её капельницу.

Я повернулся к Зиновьевой.

Она стояла, прислонившись к стене, и её обычная надменность куда-то испарилась. Вместо неё было что-то другое — усталость после пережитого стресса, облегчение от того, что всё закончилось хорошо, и, кажется, лёгкое удивление от самой себя.

— Александра.

Она подняла на меня глаза. Большие, серые, без обычного презрительного прищура.

— Как ты поняла? Что это отравление, а не рецидив?

Она моргнула, словно вопрос застал её врасплох. Будто она и сама не до конца понимала, как это произошло.

— Я… ну… — она запнулась, подбирая слова. — Зрачки, слюноотделение, бронхоспазм… Это же база токсикологии. Первый курс, вторая лекция. Классическая триада холинергического криза: миоз, миоз и ещё раз миоз. Оно само как-то всплыло в голове, я даже не думала особо. Просто увидела картину и… собралось, как пазл.