Фырк, который всё это время сидел у меня на плече, тихо, почти неслышно, произнёс у меня в голове:

— Может, дело не в старике, двуногий. Может, дело в том, к кому он ближе всего.

Я замер.

Серебряный смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. И в этом взгляде было что-то, от чего мне стало не по себе. Не угроза — скорее, сочувствие. Холодное, отстранённое, но всё же сочувствие.

— Думаю, ты и сам уже догадался, Илья, — произнёс он негромко. — Орлов — это не цель. Это средство доставки. Почтовый голубь, если угодно.

Пазл сложился в голове с неприятным щелчком.

Орлов — отец Вероники.

Вероника — моя… кто? Невеста? Любимая женщина? Человек, ради которого я готов на многое?

А я — человек, который за последний год успел насолить слишком многим. Который лечил дочь Императора. Который создавал антидот от «стекляшки». Который раз за разом вставал на пути у тех, кто хотел бы видеть этот мир совсем другим.

— Он хочет выйти на меня, — сказал я. Это был не вопрос.

Серебряный медленно кивнул.

— Орлов — это приманка. Крючок, на который тебя хотят поймать. И, судя по тому, что мы видели, — крючок уже заглочен.

Тишина повисла в коридоре, тяжёлая и липкая, как предгрозовой воздух.

— Что теперь? — спросил я наконец.

Шпак переглянулся с Серебряным.

— Теперь, — сказал Серебряный, — нам нужно обсудить. Подробно. О том, что ты знаешь, чего не знаешь, и о том, как мы будем вытаскивать тебя из этой ловушки, пока она не захлопнулась окончательно.

Он сделал паузу.

— Потому что если Архивариус вернулся и нацелился на тебя, Илья, — это значит, что проблемы только начинаются.

Ординаторская Диагностического центра пахла свежим кофе из недавно установленной кофемашины. Семён Величко сидел в мягком кресле у окна, грел руки о керамическую чашку и думал о том, как странно иногда складывается жизнь.

Ещё полгода назад он был обычным ординатором, «Пончиком», которого гоняли за бумажками и не подпускали к серьёзным случаям. А теперь сидит в собственном кабинете — ну, почти собственном, общем, но всё же — в новеньком Диагностическом центре, пьёт приличный кофе и может с полным правом называть себя членом команды Разумовского.

Команды, которая за последние сутки провернула три невозможные операции подряд.

Семён покосился на свою правую руку. Она всё ещё немного ныла — отголосок тех безумных минут, когда он держал аорту умирающей женщины голыми пальцами, не давая ей истечь кровью. Мышцы запомнили это напряжение и, кажется, ещё не до конца поверили, что можно расслабиться.

— … а я ему и говорю: «Мил человек, ты мне зубы не заговаривай. Я тридцать лет на скорой оттрубил, я по запаху чую, когда пациент врёт про свои болячки». А он мне, представляешь, отвечает…

Голос Захара Коровина был густым, с хрипотцой заядлого курильщика, хотя старик бросил эту привычку лет десять назад, и разливался по ординаторской, заполняя её уютным бормотанием. Коровин сидел на диване, закинув ногу на ногу, и травил очередную байку из своей бесконечной коллекции.

Напротив него, подобрав под себя ноги, устроилась Елена Ордынская. Она уже пришла в себя и теперь слушала старика с лёгкой улыбкой на бледном лице, и Семён с удовольствием отметил, что выглядит она сегодня гораздо лучше, чем вчера. Щёки порозовели, тени под глазами стали не такими глубокими, а взгляд утратил ту пугающую пустоту, которая появилась после истории с Загорской.

Биокинез, оказывается, высасывает из человека не только силы, но и что-то ещё. Что-то важное, что сложно определить словами. Семён видел, как Ордынская это делает, и до сих пор не мог решить — восхищаться этим или ужасаться.

— … и что ты думаешь? — Коровин хлопнул себя по колену. — Оказалось, он три дня назад проглотил обручальное кольцо! Жены! Потому что она его застукала с соседкой и хотела развестись! Решил, значит, что если кольца нет — то и брака нет!

Ордынская тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью.

— И что с ним стало?

— А что с ним станет? Прооперировали, кольцо достали. Жена его всё равно выгнала, но уже с кольцом. Справедливость, так сказать, восторжествовала.

Семён улыбнулся в свою чашку. Коровин обладал редким даром — он умел разряжать атмосферу одним своим присутствием. Рядом с ним даже самые напряжённые ситуации как-то сглаживались, становились выносимыми.

Хорошо тут, подумал Семён. Спокойно. Как в центре урагана, когда вокруг всё бушует, а ты сидишь в тишине и знаешь, что рано или поздно буря вернётся, но пока — пока можно просто дышать.

Дверь ординаторской распахнулась с таким грохотом, будто в неё врезался грузовик.

Александра Зиновьева влетела в комнату, как королева, вынужденная посетить хлев для простолюдинов. За ней, чуть более сдержанно, вошёл Глеб Тарасов. На лице выражение человека, которому не дали кого-нибудь порезать уже целых двенадцать часов.

— Ну и? — Зиновьева обвела ординаторскую взглядом, в котором читалось примерно столько же энтузиазма, сколько у кошки, которую заставили купаться. — И это ваш хвалёный Центр? Революция в диагностике? Прорыв медицинской мысли?

Она подошла к окну, отодвинула штору и уставилась на больничный двор с видом человека, созерцающего конец цивилизации.

— Один пациент. Один! И тот уже прооперирован. Лежит, выздоравливает, никакой диагностической загадки. Я сюда деградировать приехала! Мозги в кисель превращать от безделья…

Тарасов прислонился к дверному косяку и мрачно кивнул.

— Руки чешутся, а резать не кого. Если так пойдёт и дальше, я плюну на всё и вернусь в Саратовскую городскую. Там хотя бы аппендициты есть. Грыжи. Что-нибудь, чем можно заняться, а не сидеть и в потолок плевать.

Коровин прервал свою байку и посмотрел на вошедших с выражением человека, которому в чай плюнули.

— О, явились, голубчики. А мы тут как раз обсуждали, как хорошо без вас было.

— Захар Петрович, — Зиновьева даже не обернулась, продолжая сверлить взглядом окно, — я вас безмерно уважаю, но если вы сейчас начнете свои нравоучения про «молодёжь нынче пошла», я за себя не ручаюсь.

— Да куда тебе за себя ручаться, милая, ты ж и скальпель-то толком в руках не держала, всё больше по книжкам да по теориям.

Зиновьева резко развернулась, её глаза опасно сузились.

— Я, между прочим, закончила столичную академию с отличием и…

— И что? — Коровин невозмутимо отхлебнул чая. — Диплом у тебя красивый, спору нет. В рамочку повесить — самое то. А вот чтобы в человека руками залезть и понять, что там не так, — для этого, деточка, диплом не нужен. Для этого опыт нужен. Чутьё. Ну и немножко — вот тут.

Он постучал себя по груди, в районе сердца.

— У меня этого «тут» больше, чем во всей вашей провинциальной богадельне вместе взятой, — процедила Зиновьева, но в её голосе уже не было прежней уверенности.

Семён почувствовал, что должен вмешаться. Не потому, что ему хотелось лезть в чужую ссору, а потому, что молчать было бы… трусливо, наверное. Он теперь часть команды. Команда Разумовского. И эту команду нужно защищать.

— Мы только открылись, — сказал он, и его собственный голос показался ему удивительно твёрдым. — Центр работает меньше недели. Слава о нём ещё разойдётся. Сложные случаи сами начнут к нам стекаться, когда люди узнают, что мы можем.

Зиновьева посмотрела на него так, будто впервые заметила его присутствие.

— О, Величко заговорил. Герой дня, спаситель бабушек. Скажи мне, герой, а что ты будешь делать, когда сложные случаи закончатся? Когда окажется, что ваш Разумовский — просто талантливый везунчик, которому пару раз повезло угадать?

Семён почувствовал, как кровь приливает к лицу.

— Илья не везунчик. Он…

— Гений, да-да, я слышала. Все только об этом и твердят. Гений, гений, гений. — Зиновьева закатила глаза. — Знаешь, сколько «гениев» я видела за свою карьеру? И знаешь, где они все сейчас? Половина спилась, половина сидит в каких-нибудь дырах и принимает бабок с давлением.