— Именно! Молодец, лекарь, соображаешь. Сейчас этот организм выглядит как конфетка, но скоро — очень скоро — он начнёт рассыпаться. Сначала незаметно. Потом быстрее. А потом…

Он развёл руками, изображая взрыв.

— … пуф. И никакой рентген не поможет, потому что к тому моменту там уже нечего будет сканировать.

Вероника побледнела. Её хватка на плече отца усилилась.

— Вы врёте, — сказала она, но в её голосе не было уверенности. — Вы просто… вы хотите его забрать, да? Увезти в столицу для каких-то своих экспериментов?

— Дочка, — Сергей Петрович похлопал её по руке, и этот жест тоже показался мне каким-то механическим, заученным, — не волнуйся. Эти господа просто перестраховываются. Всё будет хорошо. Всё уже хорошо! Я же здоров!

Он снова улыбнулся — той же самой улыбкой, ни на миллиметр не изменившейся с начала разговора.

Шпак переглянулся с Серебряным. Что-то промелькнуло между ними — безмолвный обмен, понятный только им двоим.

— Игнатий, — сказал Шпак негромко, — помнишь ту сигнатуру, о которой я тебе говорил? Ну, когда мы ещё на подъезде сканировали?

Серебряный чуть наклонил голову. Это могло означать что угодно.

— Сейчас проверю, — Шпак шагнул к кровати. — Не обижайся, дед, это не больно. Ну, почти.

И прежде чем кто-либо успел среагировать, он резко выбросил руку вперёд.

Не физический удар — я это понял сразу. Никакого контакта, никакого движения воздуха. Но что-то произошло. Что-то невидимое, но ощутимое.

Вероника вскрикнула и отшатнулась, схватившись за голову. Я почувствовал мимолётное давление в висках — отголосок ментального импульса, не направленного на меня, но достаточно мощного, чтобы задеть по касательной.

А Сергей Петрович…

Сергей Петрович не пошевелился.

На долю секунды — может быть, на полсекунды, может быть, на целую секунду — его лицо изменилось. Улыбка исчезла. Глаза остекленели, став пустыми, как витрины закрытого магазина. Черты лица разгладились, превратившись в маску, в восковую фигуру, в манекен из дешёвого универмага.

А потом — щёлк — всё вернулось на место. Улыбка, живой взгляд, морщинки в уголках глаз.

— Ох, что-то в ухе звенит, — Сергей Петрович потряс головой и рассмеялся. — Наверное, давление скачет. Старость — не радость, а, Илья Григорьевич?

— Он пустой, — голос Фырка был хриплым, будто фамильяр только что увидел призрака. — Двуногий, там никого нет! Это… это оболочка! Скорлупа!

Вероника бросилась к отцу, закрывая его собой, будто щитом.

— Хватит! — её голос сорвался на крик. — Прекратите! Что вы с ним делаете⁈

Шпак отступил на шаг, и на его лице было написано удовлетворение исследователя, чья гипотеза только что подтвердилась.

— Видали? — он обернулся к Серебряному, потом ко мне. — Живой человек от такого импульса как минимум вздрогнул бы. Нормальная реакция — страх, боль, дезориентация. Кто послабее — обделался бы, уж извините за грубость. А этот? Этот просто перезагрузился. Как кукла с севшей батарейкой.

Что-то внутри меня щёлкнуло.

Я сделал шаг вперёд, оттесняя Шпака плечом. Не грубо, но достаточно твёрдо, чтобы он понял — я не шучу.

— Леонид, — мой голос звучал спокойно, но это было спокойствие натянутой струны. Тот самый тон, который я использовал на операциях, когда всё летело к чертям и нужно было, чтобы люди слушались без вопросов. — В моём отделении эксперименты над пациентами проводятся только с моего разрешения. Ты его не спрашивал. Отойди. Сейчас же.

Шпак приподнял бровь. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, оценка.

— Ого, — протянул он. — А лекарь-то зубки отрастил.

Он не двигался с места, и несколько секунд мы стояли, глядя друг другу в глаза. Потом что-то в его взгляде изменилось — может быть, он вспомнил про ту услугу, которую я был ему должен, а может, просто решил, что не стоит устраивать сцену при посторонних.

— Ладно, ладно, — он поднял руки в примирительном жесте и отступил к двери. — Не кипятись, лекарь. Я своё дело сделал. Диагноз подтверждён.

Я повернулся к Веронике. Она стояла перед отцом, бледная, с расширенными от страха глазами, и в этот момент была похожа на маленькую девочку, которую разбудил ночной кошмар.

— Вероника, — сказал я тихо, только для неё. — Останься с ним. Никуда не выпускай. Я сейчас вернусь.

Она кивнула, не сводя с меня глаз. В её взгляде был немой вопрос: «Что происходит? Что с моим отцом?»

Я не мог ответить. Пока не мог.

Жестом я указал менталистам на дверь и вышел первым.

Коридор реанимационного отделения был пуст и тих. Только гудели лампы под потолком да откуда-то издалека доносился приглушённый писк мониторов.

Я отошёл от двери палаты на несколько шагов и остановился, скрестив руки на груди. Серебряный и Шпак последовали за мной. Дверь за нами закрылась с мягким щелчком.

Маски можно было снимать.

— Хорошо, — сказал я, и мой голос прозвучал жёстче, чем я планировал. — Теперь объясните мне, какого чёрта здесь происходит. Кто это сделал и зачем?

Серебряный несколько секунд молчал, разглядывая меня своими ледяными глазами. Потом еле заметно кивнул, будто я прошёл какой-то тест.

— Архивариус, — произнёс он.

Одно слово. Как будто оно ничего не значило, но интонация, с которой его произнес менталист заставила меня напрячься.

— Архивариус? — переспросил я.

— Да, — кивнул Серебярный. — Не слышал про него?

— Нет, — качнул головой я.

— О нем писали газеты не так давно. Все думали, что он мёртв. Или в бегах.

— Все так думали, — Шпак прислонился к стене, засунув руки в карманы. Его обычная язвительность куда-то делась, уступив место чему-то похожему на профессиональную серьёзность. — В том-то и проблема. Архивариус — это не человек в привычном смысле. Это… концепция. Идея. Методология. Конечно, персона за этой кличкой кроется, но суть…

Серебряный поднял руку, останавливая поток красноречия своего коллеги.

— Позволь, я объясню, — его голос был ровным, лишённым эмоций, как зачитываемый вслух протокол. — Архивариус — менталист-отступник. Один из сильнейших, каких я встречал за свою карьеру. Его специализация — создание ментальных конструктов. Переписывание личности. Он может взять человека и превратить его в… — Серебряный помедлил, подбирая слово, — … в инструмент. В куклу с заданной программой, которая выглядит как человек, говорит как человек, но внутри — пустота и набор инструкций.

— То, что мы видели в палате, — добавил Шпак, — классический почерк. Идеальное физическое восстановление, потому что телу больше не нужно тратить ресурсы на такую ерунду, как личность, эмоции, память. Всё это заменено конструктом. Программой, которая имитирует поведение, но не является им.

Я вспомнил пустые глаза Сергея Петровича в тот момент, когда Шпак нанёс свой ментальный удар. Вспомнил эту жуткую секунду перезагрузки.

— Как вы поняли, что это он? — спросил я. — Почему Архивариус?

Серебряный чуть склонил голову набок.

— Я просканировал этого пациента ещё до твоего прихода, Илья. Глубоко. Очень глубоко. На поверхности — всё чисто. Счастливый выздоравливающий человек. Но там, на самом дне, под всеми этими слоями фальшивого благополучия… — он сделал паузу. — Водяной знак. Подпись мастера. След, который Архивариус оставляет на всех своих работах. То ли из тщеславия, то ли как страховка — я до сих пор не понимаю.

— Он всегда подписывал свои работы, — подтвердил Шпак. — Мы этот почерк изучали годами, ещё когда охотились на его сеть. Спутать невозможно.

Я потёр переносицу. Голова начинала болеть от обилия информации, которую нужно было переварить.

— Ладно. Допустим, Архивариус. Допустим, он превратил Орлова в… в это. Но зачем? Какой смысл? — я посмотрел на менталистов. — Орлов — обычный человек. Бывший инженер, а последние годы — пенсионер с проблемой алкоголя. Не политик, не военный, не носитель государственных тайн. Зачем Архивариусу тратить на него такие ресурсы?