— У пациентки — редкая форма аутоиммунной гемолитической анемии с холодовыми агглютининами. Это состояние, при котором иммунная система атакует собственные эритроциты, но только при определённых температурных условиях.

Киселёв за его спиной кивал с энтузиазмом болванчика, хотя я был уверен, что он понимает от силы половину сказанного.

— При этой форме, — продолжал Митрохин, всё больше входя в раж, — антитела активируются только при низких температурах. Именно поэтому стандартные лабораторные пробы её не выявляют — в лаборатории слишком тепло, понимаете? Кровь нагревается, антитела деактивируются, и мы видим ложноотрицательный результат. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Элементарно, если знать, где искать. Нужно проводить анализ при температуре ниже двадцати градусов. Тогда картина станет ясной.

Он замолчал, явно ожидая аплодисментов. Или хотя бы восхищённого «ах».

Киселёв не выдержал:

— Ну⁈ Что скажешь, Разумовский? Съел⁈

Я выдержал паузу. Посмотрел на Митрохина, потом на Киселёва, потом снова на Митрохина.

— Блестящая теория, Мастер Митрохин, — сказал я, стараясь сохранить серьёзное выражение лица. — Очень элегантная. Демонстрирует глубокое знание гематологии и внимание к деталям.

Митрохин приосанился.

— Ну разумеется. Опыт, молодой человек. Опыт и знания.

— И совершенно неверная, — закончил я.

Его лицо вытянулось.

— Как… неверная? Но это единственное логичное объяснение!

— К сожалению, нет. — Я откинулся на спинку стула, складывая руки на груди. — Холодовые агглютинины — интересная идея, признаю. Редкая, элегантная, достойная внимания. Но она не объясняет главного.

— Чего именно? — в голосе Митрохина появились нотки раздражения.

— Почему лечение железом не помогает, — сказал я терпеливо. — При гемолитической анемии, даже при самой редкой форме, препараты железа всё равно дали бы какой-то эффект. Пусть медленный, но эффект. Организм использовал бы железо для восполнения потерь от гемолиза. А в нашем случае эффекта нет вообще. Ноль. За месяц. Ни малейшего сдвига в показателях.

Митрохин открыл рот.

— Более того, — продолжил я, не давая ему вставить слово, — при холодовой гемолитической анемии были бы другие признаки. Повышенный билирубин — непрямой, от разрушения эритроцитов. Ретикулоцитоз — организм пытался бы компенсировать потери, выбрасывая в кровь молодые эритроциты. Увеличение селезёнки — там оседают повреждённые клетки. В условии задачи сказано: «других отклонений нет». Вообще никаких. Чистая картина. Это не вписывается в вашу теорию.

Митрохин закрыл рот. Потом открыл снова. Потом закрыл.

Он напоминал рыбу, выброшенную на берег.

— Но… — наконец выдавил он. — Но я же всё проанализировал… Все возможные варианты…

— Не все, Мастер Митрохин. Не все. — Я улыбнулся как можно дружелюбнее. — Спасибо за участие. Ваша версия войдёт в список интересных, но неверных гипотез. Рядом с примерно восемьюстами другими.

Лицо Митрохина пошло красными пятнами. Он выпрямился во весь рост, и я увидел, как дрожат его руки — не от слабости, от гнева.

— Молодой человек, — его голос стал ледяным. — Я занимаюсь медициной дольше, чем вы живёте на свете. Я ставил диагнозы, когда вы ещё ползали в пелёнках. Я…

— Я не сомневаюсь в вашем опыте, Мастер Митрохин, — перебил я мягко. — Но опыт — это не гарантия правоты. Иногда свежий взгляд видит то, что привычный пропускает.

Он смотрел на меня так, будто хотел испепелить взглядом. Потом резко развернулся и направился к двери.

Киселёв, который всё это время стоял с открытым ртом, очнулся.

— Аркадий Львович, подождите! — он схватил Митрохина за локоть. — Может, мы что-то упустили… Давайте ещё раз подумаем вместе…

— Нужно переосмыслить данные, — процедил Митрохин сквозь зубы. — У меня есть ещё одна идея. Пойдёмте, Игнат Семёнович. Здесь нам больше нечего делать.

Он вышел, чеканя шаг, как оскорблённый генерал. Киселёв засеменил следом, бросив на меня взгляд, в котором смешались разочарование и странное уважение.

Дверь закрылась.

Тишина.

— Двуногий, — Фырк материализовался на столе и посмотрел на меня с нескрываемым восторгом. — Ты только что унизил одного из самых уважаемых терапевтов города. Человека, перед которым заведующие отделениями встают по стойке смирно. Человека, чей портрет висит в холле терапевтического корпуса. Он будет злиться на тебя до конца своих дней. Возможно, проклянёт тебя перед смертью.

— Я не унизил. Я просто сказал правду. Его теория была неверной — я объяснил почему. Вежливо и аргументированно.

— Это одно и то же, двуногий. Когда речь идёт о самолюбивых стариках, правда — самое страшное оскорбление. Ты отнял у него ощущение собственной гениальности. Это хуже, чем плевок в лицо.

Я пожал плечами.

Если Митрохин не может пережить, что кто-то указал на ошибку в его рассуждениях — это его проблема, а не моя. Медицина — не место для раздутых эго. Здесь важна только истина. Только правильный диагноз. Только спасённая жизнь.

А обиженные старики… ну, они переживут. Или нет. В любом случае, я не собирался извиняться за то, что был прав.

— Знаешь, — Фырк задумчиво почесал за ухом. — Иногда ты пугаешь меня, двуногий. Этой своей… бескомпромиссностью. Большинство людей хотя бы делают вид, что уважают авторитеты.

— Я уважаю авторитеты. Когда они заслуживают уважения. Митрохин — хороший терапевт. Но в этой задаче он ошибся. И я сказал ему об этом. Что в этом такого?

— Ничего. Абсолютно ничего. Просто… не удивляйся, если завтра обнаружишь, что кто-то подсыпал тебе слабительное в кофе.

— Спасибо за предупреждение, Фырк. Учту.

Не прошло и пяти минут, как дверь открылась снова.

На этот раз на пороге стоял Шаповалов. За его спиной маячил Киселёв — видимо, успел перехватить его в коридоре и притащить сюда.

— Илья, — Шаповалов вошёл с усмешкой на лице. — Ты тут, я смотрю, устроил бурю в стакане воды. Весь хирургический корпус на ушах. Даже медсёстры ставки делают.

— Серьёзно?

— Абсолютно. На доске объявлений в сестринской уже висит тотализатор. Коэффициенты меняются каждый час, — он покачал головой. — Шучу, конечно. Но я недалек от истины. Не знаю, радоваться мне или беспокоиться. С одной стороны люди думают, а не просто выполняют рутину. С другой — я боюсь, что кто-нибудь проиграет зарплату и придёт ко мне с жалобой.

Киселёв протиснулся мимо него.

— Игорь, хватит болтать! Ты обещал помочь!

— Я не обещал. Я сказал, что у меня есть версия.

— А ты что, решил⁈ — Киселёв уставился на него с подозрением. — Думаешь, умнее всех?

Шаповалов самодовольно улыбнулся.

— Я, Игнат, в отличие от некоторых, не просто предполагаю. Я — знаю, — он сделал эффектную паузу. — Но говорить вслух не буду. Скажу только Илье. На ухо.

Я откинулся на спинку стула, наблюдая за этим спектаклем.

— Игорь Степанович, если вы так уверены — пожалуйста. Я весь внимание.

Шаповалов подошёл ко мне, наклонился и прошептал на ухо:

— Это отравление свинцом. Из старого водопровода. Классическая картина — анемия, которая не лечится железом, потому что свинец блокирует синтез гема. Проверь, откуда она берёт воду.

Я выслушал, кивнул с серьёзным видом. Потом встал, повернулся к Киселёву и произнёс торжественно:

— Игорь Степанович! Этот ответ прекрасен! Он был бы абсолютно верным…

Шаповалов начал улыбаться.

— … если бы был правильным! Но он неверен!

Улыбка замёрзла на его лице.

— Да как так-то⁈ — Он отшатнулся, будто я его ударил. — Это же классика! Свинцовая анемия — первое, о чём нужно думать при резистентности к железу!

— При резистентности — да. Но здесь нет резистентности, Игорь Степанович. Здесь есть кое-что другое.

Киселёв, который секунду назад выглядел раздавленным, вдруг злорадно расхохотался.

— Ха! Что, Игорь, съел⁈ Не такой уж ты и умный!

Шаповалов мгновенно развернулся к нему.