Фырк лежал на полу кузова.

Горение прекратилось где-то после первого часа, уступив место тупой, ноющей пустоте, которая была хуже боли, потому что пустота означала, что нервные окончания начали отключаться, а это значило, что ткань умирает.

Ворон сидел рядом. Его чёрные перья были взъерошены, клюв приоткрыт, дыхание частое и хриплое. Атрофированные мышцы подрагивали под перьями, как натянутые струны.

Но глаза были живыми и настороженными. И когда в кузов ударил этот неправильный ветер с неправильным снегом, Ворон поднял голову, раздул ноздри, вдохнул глубоко, и его зрачки сузились до точек.

— Пушистый, — голос Ворона, обычно хриплый и слабый, сейчас прозвучал с той резкостью, которая бывает у старых солдат, когда они слышат знакомый звук. — Принюхайся.

Фырк с трудом повернул голову. Каждое движение стоило усилий, которых у него оставалось не так много

Озон уже чувствовал. Но под озоном, глубже, как слой гнили под свежей краской — что-то ещё. Горелое. Органическое. Запах, который не существует в природе, потому что его создаёт не природа.

— Жжёная кость, — прошептал Фырк, и его голос был таким слабым, что Ворон наклонил голову, подставляя ухо.

— Верно, — Ворон кивнул. — Озон и жжёная кость. Классическая сигнатура артефакторного поля. Это не погода, пушистый. Это не обычный снег. Кто-то поставил завесу на трассе.

— Завесу?

— Магический экран. Артефакторная метель. Снегопад такой плотности, что людская техника встаёт — видимость ноль, радары слепнут, навигация сходит с ума. Любой нормальный водитель остановится и будет ждать, пока пройдёт. А оно не пройдёт, потому что это не климат. Это инструмент.

Ворон замолчал. Покачал головой из стороны в сторону, словно пытаясь стряхнуть что-то невидимое. Потом добавил, и голос его стал тише:

— Кто-то отрезает видимость. И связь. Создаёт коридор, в котором можно работать, не опасаясь свидетелей.

Снаружи донёсся гудок. Потом другой. Приглушённые расстоянием и снежной стеной голоса водителей, ругающихся на пробку. Люди в своих машинах не чувствовали ни озона, ни жжёной кости. Для них это была метель. Сильная, внезапная. Бывает же. Февраль.

Ворон с трудом протиснулся в щель между брезентовыми полотнищами. Его тело, двигалось неуклюже, как двигается человек с загипсованной рукой. Перья зацепились за край, он дёрнулся, тихо каркнул от боли и выбрался наружу.

Фырк лежал и слушал. Слушал ветер. Слушал гудки. Слушал тишину в промежутках между гудками.

Прошла минута. Может, две.

Ворон ввалился обратно через щель. Упал на бок, тяжело дыша. Клюв был приоткрыт, и между чёрными половинками частила белая струйка пара. Перья на голове встали дыбом, кончики топорщились, как наэлектризованные.

— Мы опоздали, — сказал он. — Впереди фура. Поперёк дороги, мордой в кювет, будто её занесло на повороте. Перекрыла обе полосы. За ней — ещё машины, уже стоят и гудят. Пробка растянулась на полкилометра, может больше, в такой каше не разглядеть.

Он перевёл дыхание. Крылья мелко дрожали.

— Но дело не в фуре. За фурой, дальше по трассе, в снежной стене, примерно в километре от нас — я увидел вспышки. Краткие. Белые и синие. И слышал ментальные удары. Такой частоты, что у меня перья трещат с двух километров. Там бьют по живым мишеням, пушистый.

Пауза. Ворон посмотрел на Фырка, и в его глазах, чёрных, как угольки, стоял отблеск чего-то, что Фырк узнал, потому что сам чувствовал это столетиями — глубинный, хранительский ужас перед тем, что не должно существовать.

— Засада уже началась, — сказал Ворон. — Они перехватывают группу Серебряного. Людей, которые ехали в Муром. Тех которых ждёт твой Двуногий.

Фырк поднялся.

Медленно. С трудом. Передние лапы разъезжались на замёрзшей крови, задние дрожали, отказываясь держать тело. Он встал на все четыре, покачнулся, чуть не упал, упёрся плечом в стенку коробки и удержался.

Ворон смотрел на него. Молча.

— Значит, нужно помочь, — сказал Фырк.

Голос был слабым. Хриплым. Почти неслышным за воем ветра. Но он был.

— Пошли, старый.

Ворон не стал спрашивать «куда».

Вместо этого он наклонил голову, подставил клюв и аккуратно, зубчатым краем, подхватил Фырка за воротник. Поднял, перенёс ближе к щели в брезенте.

— Держись, пушистый, — сказал Ворон, и в его голосе прозвучало то, чего Фырк не слышал от него раньше. Теплота. — Держись крепко.

Дверь бокса открылась без стука.

Я обернулся всем корпусом.

На пороге стояла Ордынская.

Елена выглядела ужасно.

Она стояла в дверном проёме и мяла пальцами край рукава. Семён привстал со стула, загородив проход. Мой приказ — никого без моего разрешения. Он выполнял.

— Пропусти, — сказал я.

Семён отступил. Ордынская шагнула в бокс и тут же остановилась, будто споткнувшись о невидимую черту. Её взгляд прошёлся по палате: Величко на койке, мониторы, Шипа у подоконника, я у окна. Она всё оценила за секунду — Ордынская умела считывать обстановку не хуже любого диагноста, просто считывала она не цифры, а энергию, — и то, что она прочитала, ей не понравилось.

— Илья Григорьевич, — голос тихий, виноватый, с тем оттенком, который появлялся у неё, когда она считала, что мешает. Ордынская постоянно считала, что мешает. Это было её хронической болезнью, а я был её хроническим лекарем. — Извините. Я знаю, что мне нельзя отходить от поста. Но я…

Она замолчала. Сглотнула. Прижала руки к животу — жест пациентов с висцеральной болью, когда тело инстинктивно пытается прикрыть больное место.

— У меня внутри всё узлом завязывается, — сказала Ордынская, и голос дрогнул. — Там, за городом. Что-то очень плохое. Много боли. Физической, не ментальной. Я чувствую… разрывы. Как будто кого-то…

Она не закончила.

Не смогла. Или не захотела. Потому что-то, что она чувствовала, не укладывалось в слова, а если бы уложилось, слова эти были бы из тех, которые молодая девушка не должна произносить ранним утром в больничной палате.

Я смотрел на неё.

И в моей голове, среди хаоса последнего часа, вдруг включилось нечто, что работало всегда — даже когда всё остальное ломалось. Диагностический инстинкт.

Шипа была права. Происходит беда. И чтобы понять, что именно, мне нужно увидеть. А чтобы увидеть мне нужен…

Сонар.

Мой Сонар работал на коротких дистанциях. Метр, два, максимум три — если пациент передо мной, если я касаюсь его, если между нами нет преград. Я мог просканировать тело вдоль и поперёк, увидеть каждую клетку, каждый сосуд, каждый дефект на молекулярном уровне. Но за пределами этого радиуса Сонар слепнул. Стена. Потолок. Мои возможности заканчивались там, где заканчивалась моя рука.

Ордынская.

Биокинетик. Маг плоти. Человек, чьё восприятие живой ткани не ограничено расстоянием в той же степени, что моё. Она чувствовала боль за километры. Не видела — чувствовала, грубо, без деталей и структуры.

А мой Сонар — это картинка. Чёткая, детальная, хирургически точная.

Два инструмента. Каждый ограничен по-своему. Но если совместить антенну биокинетика с разрешением Сонара…

Теория, которую ни один учебник не описывал, потому что никто не пробовал. Или пробовали, но результат был таким, что в учебник не попал.

А у меня не было выбора.

— Лена, — я шагнул к ней. Голос переключился на тот регистр, который Тарасов называл «командирским», а Коровин — «тоном, от которого стены подтягиваются». — Мне нужна твоя помощь. Прямо сейчас.

Ордынская вскинула голову. Растерянность испарилась за долю секунды, уступив место той сосредоточенности, которую я ценил в ней выше любого другого качества. Когда Елена получала задачу, она переставала быть неуверенной девочкой и становилась инструментом. Тонким, мощным, и жутко точным.

— Дай мне руки.

Она протянула руки без вопросов. Я взял их. Сомкнул свои пальцы вокруг её запястий. Ощутил пульс — частый, около девяноста, на грани тахикардии. Адреналин. Нормально.