Мы направились обратно на КП. У входа в траншею я остановился.

— Товарищ Грибник, — сказал я. — Никому ни слова. Ни Мехлису, ни Маландину, никому. Это наше дело.

— Вас понял, товарищ командующий.

— И вот еще что. Семья моя в Москве… Сироткин знает адрес. Он бывал у нас дома. Мюллер мог дать ему задание и на этот счет.

— Уже проверил, — ответил майор госбезопасности. — С семьей все в порядке. Охрану усилили. Никто из подозрительных лиц не пытался приблизиться.

— Спасибо.

Я спустился в траншею. Сироткин стоял у входа в блиндаж, как всегда, подтянутый, спокойный. Мне не без труда удалось сделать вид, что все остается по-прежнему. Увидев меня, сержант козырнул. Доложил молодцевато:

— Товарищ командующий, чай готов. Я принес термос.

— Спасибо, Сироткин, — ответил я, глядя ему в глаза. — Ты у меня молодец. Настоящий адъютант.

— Служу Советскому Союзу, товарищ командующий.

Я кивнул и прошел в блиндаж. Грибник — за мной. Вскоре вернулся Лукин, который поспал пару часов и выглядел заметно бодрее. Мы обсудили с ним текущее положение дел на его участке фронта, а потом он вернулся к своим обязанностям.

А мы с адъютантом и начальником ООО отбыли в расположение главного штаба. Через час после нашего возвращения в Минск, Сироткин отпросился в санчасть — перевязать поврежденные пальцы.

Грибник отправил за ним своего человека. Как мы и думали, по пути в санчасть Сироткин свернул в другую сторону. Сопровождающий задержал его при попытке проникнуть в подвал, где содержался Воронцов, уже перевеленный в другое место.

— Задержан при попытке отравить арестованного, — доложил майор государственной безопасности. — Яд в шприце. Тот же цианид, что был в пуговице у Воронцова.

— Где он сейчас?

— В особом отделе. Пока все отрицает.

— Не удивлен, — сказал я. — Держите пока. Пусть Мюллер думает, что «Путеец» мертв. А мы посмотрим, кто придет на его место.

Берлин, штаб-квартира Абвера на Тирпиц-набережной. 5 сентября 1941 года.

Вильгельм Канарис сидел за столом, перебирая донесения. С фронта приходили только плохие новости. Группа армий «Центр» отступала. Фон Бок докладывал о потере Барановичей, Слонима, Волковыска. Клейст еле держался под Брестом.

Рундштедт «выравнивал линию фронта» на Ураине, то есть тоже отступал. Лееб увяз под Лугой, неся огромные потери. Кригсмарине был разгромлен в Балтийском море. Война была проиграна. Не завтра, не через месяц, но проиграна. И Гитлер не хотел этого признавать.

— Остер, — позвал глава Абвера.

Полковник вошел, закрыл за собой дверь.

— Слушаю, мой адмирал.

— Готовьте пакет для Жукова. Карты минных полей и укрепрайонов под Брестом. Схемы расположения немецких частей под Лугой. Коды для связи с нашими агентами в тылу русских.

Оберст кивнул, не скрывая своего удовлетворения, но на всякий случай напомнил:

— Мой адмирал, это государственная измена.

— Это спасение Германии, — ответил Канарис. — Гитлер ведет страну к гибели. Его надо остановить. Любой ценой.

— Простите, мой адмирал, — проговорил Остер. — Вы правы.

— Я понимаю, что это большой риск, — сказал тот. — Если мы проиграем, нас казнят, но Германия выживет.

Он встал, подошел к сейфу, открыл его.

— Вот карты. Вот схемы. Вот коды. Передайте их нашему человеку. Пусть доставит Жукову.

— Когда?

— Сегодня. Чем быстрее, тем лучше.

Оберст взял пакет, спрятал во внутренний карман кителя.

— Слушаюсь, мой адмирал, — откликнулся он и добавил: — Пожалуй, не стоит это доверять кому бы то ни было, я сам доставлю пакет русским.

— Это смелое решение, — сказал глава Абвера. — Одобряю.

Остер вышел. Канарис остался один. Подошел к окну, глядя на серое утреннее небо. Где-то там, на востоке, русские наступали. Скоро они будут у границы. А потом — в Германии. Гитлер падет при любом раскладе, но с русскими можно попытаться договориться.

Минск, штаб Западного фронта. 6 сентября 1941 года.

Грибник вошел без стука. Я поднял голову от карты, на которой были нанесены новые данные по нашему наступлению. Практически разгромленная группа армий «Центр», слово шагреневая кожа скукоживалась вокруг Бреста.

— Что новенького, товарищ начальник особого оперативного отдела? — спросил я.

— Только что на связь вышел Ханс Остер, тот самый, что сопровождал Канариса во время вашей с ним встречи.

— И что он сообщил?

— Что готов лично доставить пакет от своего начальника.

— Выходит, Канарис сделал свой выбор.

— Выходит так.

— Организуйте встречу.

— Есть, товарищ командующий.

— Что по лесному собеседнику Сироткина. Взяли? — спросил я.

— Да, — ответил Грибник. — Сопротивлялся, конечно, и ребята перестарались слегка. Сейчас немец в медсанбате.

— Ладно. Допросите, как врачи разрешат, — ответил я. — Меня сейчас интересуют схемы расположения немецких частей под Лугой и коды связи с агентами абвера в нашем тылу.

— От Канариса?

— От него.

— Остер уже вылетел. Я распорядился, чтобы Бирюков его встретил.

— Хорошо, — сказал я. — Думаю, его начальнику просто необходимо поражение вермахта. Хотя бы для того, чтобы обвинить в этом Гитлера.

— Вы думаете, это изменит ход войны?

— Само по себе, вряд ли, — ответил я. — В любом случае, политический кризис в Рейхе нам на руку… А мы этот кризис усилим, не выбив фон Бока за пределы СССР, а уничтожив его под корень.

Под Брестом, атака батальона 48-й отдельной тяжелой танковой бригады. 7 сентября 1941 года.

Командир батальона майор Михаил Федорович Воротников стоял на броне своего «КВ-2», вглядываясь в предрассветную мглу. За его спиной, на лесной поляне, замерли тридцать тяжелых машин, которые должны были пробить оборону немцев под Брестом.

— Товарищ командир батальона, — обратился к нему комроты, капитан Савельев. — Разведка докладывает. Впереди минные поля, ДОТы, противотанковые рвы. Немцы окопались основательно.

— Знаю, — ответил Воротников. — На то они и «КВ-2», чтобы такие укрепления ломать.

Он вспомнил Халхин-Гол. Тогда он был адъютантом у Жукова. Видел, как тот командовал, принимал неожиданные для противника решения и смело вел войска в бой. Многому у него майор Воротников научился. И теперь применял на практике.

— Сигнал к атаке в пять тридцать, — сказал он. — Артподготовка займет двадцать минут. Потом пойдем мы.

— Есть, товарищ комбат.

Савельев побежал к своему танку. Воротников посмотрел на часы, потом взял микрофон бортовой радиостанции.

— Ну что, орлы, — сказал он, обращаясь к экипажам. — Жуков на нас надеется. Не подведем.

«КВ-2» пошли в атаку медленно, но неумолимо. Тяжелые, неуклюжие, они переваливались на ухабах, рвали заграждения из колючей проволоки гусеницами, сокрушали надолбы. Немецкие снаряды отскакивали от их брони, не причиняя вреда.

Воротников сидел в башне головной машины, сжимая в руке микрофон.

— Всем машинам, держать строй. Не отрываться. Цель — доты на высоте 215.7.

— Вас понял, товарищ комбат, — отозвался Савельев.

— Сделаем, — подтвердил Трошин, командир второй роты.

Первый ДОТ появился из утренней дымки. Бетонное укрытие с амбразурами, из которых били пулеметы и пушки. Наводчик закрутил маховик, наводя орудие. Помощник заряжающего подал снаряд. Заряжающий вогнал его в затвор. Командир скомандовал:

— Огонь!

Массивная машина вздрогнула. Пароховые газы заволокли кабину. Воротников приник визору панорамного прицельно-наблюдательного комплекса «ПТ-К» и увидел, как снаряд ударил в амбразуру. ДОТ заволокся дымом. Пулеметный огонь захлебнулся.

— Есть! — крикнул наводчик.

— Не останавливаться, — приказал Воротников. — Вперед.

Немцы явно не ожидали такого. «КВ-2» лезли напролом, не обращая внимания на огонь. Их броня была слишком толстой для немецких пушек. Их орудия — слишком мощными для вражеских укреплений.