Канарис'.

Я перечитал письмо дважды. Потом положил на стол и задумался. Канарис предлагал встречу. Наверное, технически это вполне осуществимо, но с политической точки зрения будет выглядеть, как попытка договориться с врагом за спиной верховного главнокомандующего.

Та-ак, посмотрим, что пишет Мюллер. Его послание было написано на немецком, а рядом был перевод на русский, напечатанный на машинке. Любопытно, в Гестапо есть пишмашинки с кириллицей? А, впрочем, почему бы и нет?

' Генералу армии Жукову.

Во многом благодаря Вашим усилиям, дела Рейха на восточном фронте обстоят не блестяще. Я истинный патриот Германии, нацистов ненавижу еще с двадцатых годов, хотя и вынужден был пойти им на службу. Если Вы готовы прислушаться к моим предложениям, я сочту своим долгом использовать свою власть и влияние для досрочного прекращения этой бессмысленной бойни. Дайте знать о готовности к дальнейшим контактам через моего курьера Гюнтера Граафа.

Мюллер.'

Этот личную встречу не предлагал, осторожничал. А в общем, оба послания содержали недвусмысленный намек обоих высокопоставленных нацистов на то, что они готовы продать своего фюрера с потрохами, лишь бы спасти свои шкуры после неизбежного краха Рейха.

— Сироткин! — крикнул я. — Грибника ко мне.

Адъютант выскочил. Через минуту в кабинет снова вошел майор госбезопасности.

— Читайте, — сказал я, протягивая ему оба письма.

Грибник прочитал, нахмурился.

— Что вы об этом думаете? — спросил я.

— Думаю, что оба фрица ищут пути к отступлению, — ответил он. — Похоже, они поняли, что война по сути проиграна. И хотят спасти свои шкуры.

— Что вы предлагаете?

— Все-таки организовать встречу с Канарисом, — сказал Грибник. — А вот с Мюллером никаких контактов не поддерживать. Он палач.

— Вот только такая встреча может стоить головы нам обоим, — подытожил я. — Мне — за установления контактов с заведомым врагом. Вам, как пособнику.

— Ради Победы я готов на все, — откликнулся майор государственной безопасности.

Усадище. Штаб группы армий «Север». 20 августа 1941 года.

Фельдмаршал Вильгельм фон Лееб стоял у карты, разложенной на столе. За окном его штабного кабинета, который располагался в бывшей школе, моросил холодный дождь — обычная погода для этих мест.

Он не любил Россию. Не любил ее леса, болота, бесконечные проселочные дороги, которые после дождя становились непроходимыми. Однако приказ есть приказ. Фюрер решил, что ему не нужна северная русская столица. Ее предстояло не захватить, а стереть с лица земли.

— Господин фельдмаршал, — окликнул его начальник штаба, генерал-лейтенант Бреннеке, приблизившись с папкой донесений. — Только что передали. 4-я танковая группа Гёпнера готовится к переброске в район Вильнюса.

Фон Лееб кивнул, не поднимая головы. Спросил:

— Авиация?

— 1-й воздушный флот перебазирован на аэродромы под Псковом. Генерал-полковник Келлер докладывает о готовности выполнить приказ. 2-й воздушный флот готовится к переброске.

— Хорошо, — кивнул фельдмаршал и выпрямился. — Что скажете по русским?

— Русские занимают оборону по реке Луга. По данным разведки, войск у них здесь меньше, чем под Минском. Все свои основные резервы Сталин перебросил на запад, против группы армий «Центр».

— Не стоит себя этим утешать, — отмахнулся фон Лееб. — Когда русские узнают, что мы собираемся ударить по Петербургу, те самые резервы, брошенные против фон Бока, окажутся у меня в тылу.

— Господин фельдмаршал, — поспешил напомнить Бреннеке, — фюрер приказал уничтожить город любой ценой.

— Знаю, — оборвал его фон Лееб и пробурчал: — Любой ценой… Он всегда так говорит. А платить приходится нам.

Начальник штаба окаменел от такой дерзости командующего группой армий «Север». Так говорить о фюрере! Фельдмаршал подошел к окну, глядя на серое небо, на мокрые деревья, на солдат, которые угрюмо перетаскивали ящики со снарядами.

— Напомните мне, когда мы начинаем? — сказал он.

— 26 августа, господин фельдмаршал.

— Хорошо. — Фон Лееб повернулся к карте. — Удар наносим здесь, — он ткнул пальцем в район Луги. — Прорываем оборону русских, выходим к Петербургу с юга. Гёпнер пойдет впереди, 16-я армия за ним. 18-я армия наступает на правом фланге.

— А левый фланг? — спросил Бреннеке.

— Левый фланг прикрывают финны и эстонцы. Этим унтерменшам надо будет как-то оправдаться за то, что они прогадили собственные государства. — Фон Лееб усмехнулся. — Проку от них будет немного, но не одним же немцам умирать в этих болотах.

Фельдмаршал вернулся к столу, сел. Усталость навалилась на него тяжелым грузом. Он воевал с самого начала кампании. Прошел Прибалтику, вышел к Луге. И теперь он должен был уничтожить старую имперскую столицу русских. Не захватить, а превратить в груду развалин.

— Бреннеке, — сказал он. — Готовьте приказ о наступлении. 26 августа, в пять часов утра. Артподготовка, потом в атаку идут танки. Авиация должна сосредоточиться на ковровых бомбардировках Луги, чтобы расчистить нам путь к Петербургу.

Советская Белоруссия. 20 августа 1941 года.

Грааф сидел на табурете, опустив голову. Он уже потерял счет времени. В подвале всегда горел свет. Спать приходилось на полу. Будил конвоир, приносящий еду и выносивший парашу. После встречи с Жуковым, допросы прекратились.

Вдруг дверь открылась. Вошел майор. Конвоир захлопнул за ним дверь. Из чего Гюнтер сделал вывод, что будет очередной допрос. Он поднялся, стараясь держаться как можно прямее, хотя ноги затекли, а спина болела.

— Вам повезло, Грааф, — сказал чекист. — Командующий решил дать вам шанс.

Курьер молчал, боясь спугнуть удачу. Неужели он вырвется из этого застенка? Снова увидит Германию, Берлин, свою семью? Впрочем, выйти из этого подземелья мало, надо еще пересечь линию фронта.

— Вы вернетесь к своим, — продолжал Грибник. — Доложите людям из Абвера, что командующий согласен на встречу, но на наших условиях.

— Могу я узнать, на каких? — севшим от долгого молчания голосом осведомился пленный.

— Нет. Эта информация предназначена только для ушей адмирала. Он должен включать радиоприемник каждый вечер в двадцать часов по берлинскому времени. Частоту вам сообщат только перед высадкой.

— Вас понял.

Майор постучал в дверь. Она распахнулась. Курьер вышел в коридор. И его повели по длинному извилистому коридору, потом он поднялся по винтовой железной лестницы, которая вела в небольшой тамбур. Конвоир распахнул дверь и пленный оказался во дворе-колодце.

— Сейчас вас доставят на аэродром, — сказал майор. — Там вы сядете в самолет, который вас перебросит через линию фронта. Там вы выброситесь на парашюте. Дальше действуйте по собственному усмотрению.

— Благодарю вас, — пробормотал Грааф.

Майор только рукой махнул. Гюнтеру надели на голову плотный мешок, связали руки. Затем, усадили в машину, которая выехала через высокие железные ворота и покатила по улицам освобожденного города.

Примерно через полчаса, его выволокли из машины. Курьер ничего не видел, но чувствовал под ногами ровное твердое покрытие и слышал рев авиационных моторов. Его как куль втащили в самолет, который сразу же взлетел.

Даже там с него не сняли мешка и не развязали рук. Он лежал на каких-то тюках. Самолет гудел винтами и его время от времени встряхивало. Наконец, Грааф почувствовал, что ему развязывают руки. Растерев затекшие запястья, он снял мешок с головы.

Вокруг было темно. Видно, что за иллюминаторами ночь, хотя они были плотно завешаны. Сопровождающий протянул ему флягу с водой и краюху хлеба. Гюнтер подкрепился. Открылась кабина пилота и оттуда выкрикнули:

— Пора!

Сопровождающий помог курьеру надеть парашют и сообщил на ухо номер радиочастоты, на которой Канарис должен был прослушивать эфир. Грааф кивнул, запоминая. Дверца была открыта и Гюнтер шагнул в темную, пронизываемую ветром пустоту.