У них также были три стрелковые дивизии в первом эшелоне, одна — во втором и танковая бригада в резерве. Инженерное оборудование преполагалось по нормативам мирного времени, а именно траншеи полного профиля, проволочные заграждения, частично минные поля.

Мой первый ход, как командующего «красными», был предсказуем. Я провел разведку боем на двух участках для вскрытия системы огня и точного расположения опорных пунктов. Потом приказал передовым батальонам при поддержке дивизионной артиллерии имитировать атаку.

По нормативам, «синие» были обязаны частью сил вскрыть себя ответным огнем. Ватутин, однако, действовал не по шаблону. Он приказал основной массе артиллерии и резервам сохранять молчание, отвечая лишь пулеметным и минометным огнем с переднего края.

Разведка боем дала лишь частичную картину. Я потерял условные два часа и не получил ясности. Это была первая ошибка, зафиксированная на карте красным крестиком. Пришлось менять план.

Я отдал приказ о начале артиллерийской подготовки по всему фронту, исходя из предполагаемых, а не точных целей. Это вело к перерасходу боекомплекта, но другого выхода не было.

Пока артиллеристы «вели огонь», я ввел в действие основные силы трех стрелковых дивизий на узком, пятикилометровом участке, создавая четырехкратное превосходство. Танковая дивизия Фотченко и бригада Катукова находились в моем резерве, ожидая момента для ввода в прорыв.

Ватутин, видя концентрацию сил «красных», начал маневрировать резервами. Его танковая бригада и стрелковый полк выдвигались к угрожаемому участку, но он допустил задержку, следуя уставному порядку согласования.

Этого времени хватило, чтобы моя пехота, понеся условные потери, вклинилась в первую линию обороны на двух участках. Здесь я совершил вторую ошибку, о которой пожалел практически мгновенно.

Вместо того чтобы немедленно ввести танки в образовавшиеся бреши, я приказал пехоте расширять прорывы, опасаясь контратак с флангов. Это дало «синим» еще почти час на организацию второго рубежа обороны силами подошедших резервов.

Когда я все же ввел танки Фотченкова, они уперлись не в деморализованную пехоту, а в организованную противотанковую оборону. «Синие» успели подтянуть свою артиллерию и заминировать наиболее танкоопасные направления. На карте начали множиться условные потери «красных» танков.

К полудню игра зашла в тупик. Прорыв был осуществлен, но не развит. «Красные» понесли значительные потери, «синие» — тоже, но сохранили целостность фронта. Мост через Стоход, ключевая цель, оставался в их руках.

Я остановил игру. В зале наступила тишина.

— Подведем итоги, — сказал я, подходя к карте. — Первое. Разведка была проведена плохо. Недооценена способность противника к маскировке и дисциплине ведения огня. Второе. Артподготовка по предполагаемым целям это пустая трата снарядов. Нужны точные данные. Третье. Промедление с вводом подвижной группы в прорыв. Каждый час дает противнику время опомниться и подтянуть резервы. Товарищ Ватутин, ваши замечания?

Он встал, подошел к карте со своей стороны.

— «Синие» тоже допустили ошибки. Задержка с маневром резервов из-за излишней оглядки на уставные процедуры согласования. Слабая активность разведки, которая не вскрыла истинное направление главного удара до начала артподготовки. И главное — пассивность. Мы оборонялись, но не контратаковали во фланг вклинившимся группам, что дало «красным» время закрепиться.

Командиры молча слушали. Это был не столько разбор штабной оперативно-тактической игры, сколько анализ ошибок, которые в реальном бою были бы оплачены кровью.

— Выводы, — резюмировал я. — В ходе учений «Меч» отработать, во-первых, действия разведки в условиях активного противодействия, во-вторых, организацию артиллерийского наступления по реальным, а не предполагаемым целям, в-третьих, выстроить четкую последовательность ввода в прорыв вторых эшелонов и танковых групп без задержек с нашей стороны и действия резервов обороны на угрожаемых направлениях, в условиях получения неполной информации. Все замечания внести в итоговый документ, который будет доведен до командиров дивизий и полков.

Киев, Подол

Мирра Исааковна Шторм, она же агент Абвера Мимоза, сидела на краю кровати в тихой, по казенному чистой комнате, положив ухоженные руки на колени и время от времени машинально разглаживая складки серого скромного платья.

На самом деле Мимоза не нервничала. Она прислушивалась к привычным звукам, которые доносились из соседней комнаты, к шагам дежурного охранника, скрипу половиц, тихому разговору по телефону.

Шторм все это изучила за первые же три дня своего пребывания в частном домике на окраине Подола. Причем, не только звуки, но и расписание смены охраны, характер и привычки каждого из них. Они явно уступали тем, кто когда-то стерег ее в тюрьме СД. Эти вежливые, веселые парни были кем угодно, но не тюремщиками.

Страх был постоянным спутником Мирры Исааковны. Она боялась за себя, за стариков-родителей, действительно проживающих в Бродах, за брата-студента, что учился в Киевском политехе. Никто из них ничего не знал о ней, с тех пор, как она пропала в октябре 1939 года.

Этот страх и загнал ее в ловушку Эрлиха фон Вирхова, который вытащил ее из тюрьмы в Познани. Вытащил, чтобы завербовать. Выбора у Мирры Шторм не было, либо работать на Абвер, либо сгинуть в одном из лагерей Рейха.

И теперь, находясь в частном доме на киевском Подоле, Мимоза судорожно искала выход. Охранявшие ее люди не были такими свиньями, как гестаповцы. Однако от них исходила не меньшая угроза. Правда, их начальник обещал защиту, но она знала цену таким обещаниям.

В любой миг такая защита могла обернуться пожизненным заключением или пулей в затылок. Особенно теперь, когда ее немецкий «покровитель» сбежал, оставив ее одну отвечать за последствия.

Вот только страх плохой советчик только для тех, кто парализован им. Мирра была напугана до дрожи в коленях, но ее ум, отточенный в Познанском университете, работал отчетливо даже в самые рискованные моменты жизни.

Она заметила, чтокогда именно вечером один из охранников выносит мусор. Знала, что ключ от двери, ведущей на задний двор, висел на гвоздике в кухне, но охранник, ленивый или уверенный в ее покорности, никогда не запирает дверь, выходя до ветру.

Оконце в чулане, припособленном под умывальню, маленькое, но достаточно широкое, чтобы пролезть, даже не снимая саму фрамугу. Мирра изучала ее в первый же раз, когда умылась. Деревянная рассохшаяся рама, стекло удерживает лишь высохшая замазка.

План созревал постепенно, как болезнь. Ей нужен был инструмент. И он у нее появился. Старый черепаховый гребень, от которого отломился зубчик. Мимоза спрятала его. Рисковала, конечно, при обыске могли найти. Вот только обыскивали ее не так тщательно.

Работа над стеклом требовала терпения. Она выковыривала замазку по миллиметру, стоя на табуретке под предлогом умывания, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Руки не дрожали, движения были точными. Вскоре стекло держалось уже только на честном слове.

В этот вечер Мирра Исааковна попросила чаю. Нарушила предписанное молчания, вызвав легкое раздражение у молодого охранника, но просьба ее была столь обыденной, столь безобидной… Он кивнул, вышел на кухню ставить чайник.

У нее не было времени на раздумья. Только на действия. Мимоза скользнула в чулан, закрыла дверь не на щеколду, а просто притворила. Тихий скрип притворяемой двери менее подозрителен, чем щелчок задвижки.

Встала на табурет. Нащупала край стекла. Нажала легонько, но треск отходящей замазки показался ей оглушительным. Шторм замерла, прислушиваясь. Из кухни доносилось булькание закипающей воды в чайнике.

Она сняла стекло, поставила его к стене. Из отверстия потянуло зимним холодом. Проем был слишком узок. Мимоза вдохнула, быстро сняла с себя все, выбросила одежду, белье и обувь в оконце, втянула живот, полезла головой вперед.